— Одного мы уже кинули — Ваню Ломова. Такой был орел, а полетел как княжна в набежавшую волну. — Строгов засмеялся. — Я вообще-то шучу, товарищ инженер, — сказал он, вдруг нахмурившись, — Лепесток нас всех вполне устраивает. Устраивает по всем параметрам и на всех режимах полета, особливо слепого полета, если не знаешь, куда летишь. Отличный человек, прекрасный товарищ, энергичный, политически грамотный, морально устойчивый, непьющий, язвенник. Чего еще нужно? Пусть живет и здравствует на благо и процветание нашей родной смены номер два. И мы, в нашем лице, окажем ему всемерную поддержку во всех его благородных начинаниях… Да мы для него как для отца родного! — Строгов изобразил слезу в голосе.
Росанов слушал и словно бы поддакивал, а Строгов все говорил и говорил, то посмеиваясь, то злобясь, то пуская слезу умиления. В его сощуренных — он все смеялся — глазах светились острые точки. Росанов делал «безоблачное», непонимающее лицо.
«Так чего же ты хочешь, старый пес? — думал он. — Может, хочешь «назначить» меня на место Петушенко, а потом и вертеть мной? Зачем тебе это, старому дураку? Может, просто любовь к шахматной игре? Ваню Ломова кинули потому, что нашли у него слабое место, а этого труднее взять: морально устойчив и пьет аккуратно».
— Вообще я, товарищ инженер, шучу. Ведь я шутник. — Строгов неестественно захохотал, показывая, что он шутник.
— Конечно, понимаю. Я ведь не побегу докладывать, как вы играетесь словами. Правда ведь? Я вообще тоже шутник и люблю игру и шутки, когда они смешные. Но давайте-ка займемся высотной системой. Вон и долгожданный электрик рулит в нашу сторону.
Они возились с дефектом всю ночь.
Самолет должен был вылететь утром.
Общее дело сблизило их, и к утру они почти нравились друг другу.
А Строгов и в самом деле знал все. Во время перекуров что-то рассказывал, поражая Росанова своими познаниями.
— Наш начальничек, — говорил он, — имею в виду товарища Чикаева, должен был встречать тещу на Курском вокзале. Понимаешь? Старуха из почтения перед нашивками величает его по имени-отчеству и обращается на «вы». И только он уехал на Курский — это было шестнадцать часов с минутами, — а тут карьерист Мишкин сжег самолет. Чик звонит в ПДО, а ему и говорят о таком деле. У него по этому поводу сердце — валидол, валокардин, нитроглицерин…
— Откуда вы все это знаете?
Строгов в ответ только хитро улыбался и грозил пальцем: спокойно, мол, товарищ инженер. Тихо!
— Ну а бабенку чикаевскую я видел однажды. На ней, значит, джинсы, и на заднице вышито сердце.
— Да?
«Нет у Любы на заднице сердца», — подумал Росанов: его стала подавлять чрезмерность строговских «знаний».
— А Линев, начальник участка, ждал ордена, и получил втык…
— Какого ордена?
— «Знак Почета»… Линев-то, между прочим, недолюбливает Ивана Ильича Нерина. Ну который Герой… Они, понимаешь ли, вместе начинали работу в авиации еще в тридцатые годы… Нерин был, правда, сперва молотобойцем, потом в цирке боролся — изображал богатыря. Потом инструктором по парашюту. Они вместе проходили медкомиссию, и Линева зарубили, а Нерин стал бортмехаником и через какие-то три года хапнул Героя. А Линев, бедолага, сдирал с его самолета все лишнее. Даже теплоизоляцию содрали для уменьшения полетного веса. Везли один бензин. Весь фюзеляж был заставлен дополнительными топливными баками, экипаж забирался в кабину по-пластунски, под потолком. Ну а потом они любили одну девицу-парашютистку. Само собой, она Линева послала подальше…
— Зачем вы мне все это рассказываете?
— А так. — Строгов заулыбался. — А ты знаешь, инженер, где ты вчера был?
— Я-то знаю. Может, и вы знаете?
— Конечно.
— Где?
— А-а, с Иржениным колобродили. Вино пили.
Росанову сделалось немножко не по себе.
— У вас поистине энциклопедические познания, — сказал он и подумал:
«Пожалуй, он и в самом деле съест Лепестка. Уйти бы на борт. Там, в воздухе, не может быть ни интриг, ни мыслей о подножке своему товарищу, так как если уж падать, то вместе».
Когда Росанов двинулся в диспетчерскую, его поводило от усталости.
«И чего такого Люба нашла в Сене? Хорошо бы съездить ему… Впрочем, он ловкий малый, и у него машина. Наверное, у Любы прекрасная кожа… Недурно бы с ней куда-нибудь скатать. А Ирженин, наверное, приходил к Маше. А может, приударить за Любой?
А Нинке нужно вернуть ключи. Хватит ей голову морочить…»
Он проснулся в четыре часа пополудни, долго зевал, потягивался, ходил по комнате, чесался спиной о дверной косяк и потом тупо глядел в окно. Напротив возвышался десятиэтажный дом. В одном раскрытом окне он увидел полную, нестарую еще женщину в бюстгальтере. Она красила раму. Женщина пела, беззвучно разевая рот, казалось, что она задыхается.
«К черту, к черту!» — пробормотал он, пришел в себя окончательно и направился в ванную.
А вечером он шел куда глаза глядят, останавливая внимание только на невысоких, крепеньких женщинах. Он втолковывал себе, что они нехороши, у них всегда короткие шеи и ранние вторичные подбородки, и крупные скуластые лица, но разумные убеждения совсем не действовали.
