«А это еще зачем?» — подумал я про ящик. Впрочем, думать было уже некогда. Надо было срочно удирать. Мы начали разбег и сумели взлететь только перед самой трещиной. И тут трещина сомкнулась, как челюсти, и льдины полезли одна на другую.
Войтин был очень расстроен, и, когда радист, поглядывая на льдины, пояснил: «Вот так образуются торосы», — обругал его за болтливость.
Грохот льдов, казалось, был слышен сквозь рев моторов.
Через три часа мы были на базе.
Прошло двадцать дней. Мы работали в районе полюса — обслуживали ледовые базы и ставили на лед маленькие автоматические метеостанции.
Как-то наш командир сказал:
— Товарищи! Дело, значит, такое. Та станция, которую мы эвакуировали, не попала в теплые воды Гольфстрима — крутится где-то здесь. Если увидите — доложите.
— Есть! — ответили мы.
Уже в самолете Войтин сказал:
— Надо обязательно найти эту станцию. Жульку заберем.
— Боюсь, что с голоду умерла, — сказал я, — жалко собачку. Очень смешная собачка. Стоит на нее глянуть, и смех разбирает. А теперь…
— Не должна бы.
Погода была ясная и морозная. Солнце висело над океаном. Мы шли к полюсу. Внизу была бесконечная белая равнина с синими тенями от торосов. Сами торосы были невидимы с высоты. Потом мы увидели медведицу с двумя медвежатами. Точнее, мы увидели синие следы и длинноногие, как жирафы, тени, а самих медведей также не было видно. Я отвернул машину в сторону, чтоб не пугать зверей, и тут же увидел вдали, в голубой дымке, оранжевые блестки. Это блеснули окна разборных домиков заброшенной полярной станции.
Мы прошли над полосой на бреющем полете. Она осталась почти в том же виде, как мы ее оставили, только вместо трещины образовался ледяной вал торошения.
Мы сели и заскользили все медленнее и медленнее.
И вдруг самолет тряхнуло, и раздался треск. Войтин скривился, как от боли.
— Погляди, что там, — сказал я ему.
Он, не выключая моторов, выскочил из самолета и через минуту вернулся.
— Задняя лыжа попала в трещину. Мы, понимаешь ли, шли прямо, а трещина пошла в сторону — вот лыжонок и вывернуло.
— Что будем делать?
— Что-нибудь придумаем. — И Войтин выключил двигатели.
Мы вышли из самолета и тут же увидели Жульку. Она ничуть не изменилась. Мне показалось даже, что она стала толще. Она шла навстречу, изо всех сил работая хвостом.
— Чем же она здесь кормилась? — спросил я.
— Котлетами, — ответил Войтин.
— Тоже скажешь, — ухмыльнулся я, — кто ж это ей котлеты готовил? Уж не медведь ли?
— Она сама себе готовила. То есть брала из ящика. Я на нем крышку оторвал. Ее счастье, что «мама» и ее медвежата не нанесли ей визита.
Солнце просвечивало голубой торос насквозь. Ледяную пещеру, загороженную бахромой красноватых от солнца сосулек, наполнял сине-зеленый свет. Но мне было не до красот Севера. Я ломал голову над тем, как бы улететь отсюда. Давать сигнал «Спасите наши души»?
Мы стали бродить по заброшенному, наполовину занесенному снегом лагерю и нашли две пишущие машинки, несколько спальных мешков на собачьем меху, медпункт с набором хирургических инструментов (кое-что тут же перекочевало в карман Войтина), библиотеку и десятикилограммовые гантели.
— Брать ничего не будем, — сказал я, засовывая в карман томик Пушкина, — и так идем с перегрузом. Возьмем только Жульку. Все остальное — потом.
И тут до меня дошло, что вряд ли мы взлетим: лыжонок-то стоял поперек хода самолета.
Мы двинулись назад. Войтин что-то отстал. Я оглянулся. Он брел с каким-то мешком на спине. Мешок был маленький, но Войтин взмок, и его водило из стороны в сторону. Особенно труден был для него подъем на торос.
Рядом с ним гарцевала Жулька. Она тащила его рукавицу с таким гордым видом, как будто делала очень важное и полезное дело.
— Я же сказал: ничего не брать, только собаку, — сказал я.
— Захватите доски, — буркнул Войтин и отнес мешок в самолет.
Я стал рассматривать лыжонок. Когда Войтин вышел из самолета, я сказал:
— Вообще-то, если приподнять хвост, можно, пожалуй, взлететь и без лыжонка. Но как приподнять? Силенок не хватит. Несолидно как-то давать сигнал SOS.
— Я подниму, — сказал Войтин, — один. Только нужны доски и пустая бочка.
— Как же ты поднимешь?
— У меня есть домкратик.
— Я и не знал, что ты возишь с собой домкрат.
— Я много кое-чего вожу, — буркнул Войтин.
Домкрат был небольшой и — тоже отхромированный.
Этот домкрат мог приподнять самолет только на самую малость. И тут нам помогли доски. Мы понемножку подсовывали и подсовывали новые доски, наконец подставили железную бочку из-под бензина, на нее домкрат. Поддомкратили — теперь самолет был в одну линию с горизонтом. Вытащили из-под самолета доски и отбросили их в сторону.
— Если теперь разгрузить хвост и дать полные обороты, пожалуй, взлетим, — сказал я.
— А как же домкрат? — спросил Войтин. — Ты о домкрате подумал или нет?
— Черт с ним, с домкратом. Тут уж не до жиру.
Войтин нахмурился и проворчал себе под нос: кажется, обругал летчиков, которые только и думают о том, как бы бросить где попало инструмент.
— А где Жулька? — спросил я.
— Теперь она умная. В самолете сидит.
Мы залезли в кабину.
— Где Войтин? — спросил я.
