«У них, у моих отцов, были и другие лица, и другое телосложение… Мы будем, за малым исключением, пожалуй, поспортивнее, поначитаннее, посамовлюбленнее, поироничнее, поболезненнее и послюнтявистее», — подумал он.
«А правда, — он стал рассуждать о кино военного времени, — запрятана глубоко в зрачках, в необязательных движениях, в плохой игре, иногда в ошибках режиссера и оператора и неправде сценариста. Тогда, в войну, не было этих раскованных, ироничных, «понимающих» мужчин, каковыми представляют нам их нынешние артисты, мои ровесники».
Он поглядывал на пожилого человека — тот улыбнулся на редкость простодушной улыбкой. Такие улыбки бывают у очень смелых людей.
Иван Ильич сам открыл дверь.
— Прошу сюда, — пробасил он, — только прошу… это… — он задумался, вспоминая слово, — извинить… Переезжаем…
Иван Ильич — рядом с ним даже Росанов гляделся как-то незаконченно — отошел в сторону и показал рукой, куда идти.
Росанов вдруг почувствовал себя легко, словно был знаком с хозяином дома сто лет: стерлись возрастные границы, прорвался матовый экран, и ярко засветилась радость в чистом виде. Он заулыбался. Иван Ильич положил руку на его плечо, подталкивая в дверь.
— Так у вас двухкомнатная квартира? — спросил Росанов.
— Да. И мы увязываем. — Иван Ильич показал на разбросанные вещи.
— Вас двое?
— Да, я и…
— И вы получаете трехкомнатную?
— Нет. Мы… комнату… в коммунальной…
— Зачем?
— Сюда старший сын… У него… эта, — Иван Ильич показал на свою жену, которая вошла в комнату и остановилась в ожидании, когда он выпутается из слов, и ее лицо слегка поводило от желания помочь, — жена… и этот… — он показал на рыжего щенка, который мирно спал на подстилке, — ребенок…
— И сын не против?
Иван Ильич улыбнулся:
— Чего ж ему быть?.. Здесь под окном река и… парк. А там окно на Кутузовский… Дым, шум…
— А на пенсию не хотите?
— Лётная пенсия у меня давно… Работаю и ее получаю не полностью.
— Тяжело, наверное, на эксплуатации?
— Нет, ничего… Да и кто я без нее? Без авиации то есть? Никто. Простите, не познакомил: товарищ журналист — Анна Сильвестровна…
— Простите. У нас тут сейчас такое творится, — зачастила Анна Сильвестровна, — даже сесть негде. Чаю хотите? Или чего-нибудь поосновательнее. У меня есть карась. Как?
Ее лицо застыло в ожидании ответа.
— Стакан чаю, если нетрудно.
Жена Ивана Ильича выглядела много старше его, хотя явно была много младше. И в ней Росанов почувствовал то неуловимое, неподдельное, чего не «сыграешь» в кино, — другое время. Он вспомнил фотографии женщин, которые красили губы «сердечком», выщипывали брови, ходили в нелепых шляпках (впрочем, и над нынешними шляпками через двадцать лет будут смеяться). Но девушки и тогда были не хуже нынешних. И их любили, наверное, не меньше.
Иван Ильич выдвинул из-под стола картонную коробку и достал из нее пачку исписанной бумаги.
— Вы чего-то хотите написать, — сказал он, — я… уже… берите. Используйте. Ошибки поправьте — и под своим именем. Все уже написано…
Росанов несколько смутился.
— Это как я ездил в Энск, — пояснил Иван Ильич, держа исписанные листки на ладони, делая вид, будто они чего-то весят.
— Когда вы ездили в Энск?
— Весной. Самолет надо было принять после ремонта. Кляузная работа. Надо было облетать матчасть после ремонта. Сам понимаешь, что это такое. Облетали, все в порядке, а я обнаружил некоторые… эти… ну, недоработочки. Записываю в бортовой журнал, предлагаю устранить. А они не хотят. Говорят: «Не туда зарулили. Нам далеко ходить».. Что же это такое, спрашиваю я тебя? Ведь мы зарулили на то место, которое нам указали. Почему не согласовали? Вот какие дела. И заводские как будто не виноваты, и аэропорт не виноват. А мы, значит, страдай. На каком это основании, спрашиваю я тебя? Почему не согласовали? Вот о чем надо писать. И немедленно.
Иван Ильич стал заводиться. Теперь его голос звучал на полную громкость.
— Ваня, потише, — попросила жена.
— А что потише? Что же они, ёж иху двадцать! Почему самолет перегнали в аэропорт? Почему? Они же сами должны были устранить!
Лицо Ивана Ильича дышало самым искренним гневом, как будто виновники того, что самолет с заводского аэродрома перегнали в аэропорт, находились здесь. Прежде чем попять необязательность своего выступления, он высказал все, что думает по поводу заводских товарищей.
— Неужели вам не о чем больше писать? — удивился Росанов. — Ведь у вас биография.
Иван Ильич не понял, что от него хотят. Росанов решил прийти на помощь.
— Может, у вас есть фотографии? Ну, как вы покоряли Север и все такое?
— Его покоришь… Перед стихией мы и сейчас пасуем. А чего их смотреть-то? Дело… ну, прошлое. И забыть надо, а вот как самолет после ремонта и облета не довели до ума… Об этом надо. К штыку надо приравнять это… ну… перо, и чтоб этого больше не повторялось.
— Покажите все-таки, — попросил Росанов, предполагая, что с фотографий легче начать разговор.
Иван Ильич вытащил из картонной коробки несколько черных пакетов и, когда показывал фотографии, кратко и нехотя бросал:
