Он не позвонил, но она не волновалась, что вообще не дождется звонка. За одну секунду она избавилась от тревоги, которая так долго была для нее обузой, — когда заметила, что он плачет. Она так страдала при мысли, что придется рассказать ему о ребенке, так настраивалась на отпор, так готовилась к тому, что ее отвергнут, что когда слова все-таки прозвучали, а он ничего не сказал, ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать: он ничего не говорит, потому что плачет. Она робко потянулась к нему, но он покачал головой, схватил горсть крошечных салфеток из салфетницы на столике кафе и утер ими лицо. Его плечи вздрагивали.
— Ты не сердишься? — спросила Рут, сразу пожалев об этом.
Он мотнул головой:
— Нет, конечно…
— Наверное, — нерешительно начала она, — теперь ты считаешь себя полным неудачником…
— Нет. Нет…
Она тихонько засмеялась.
— А я часто думаю: неужели я невезучая?
Он перестал вытирать лицо:
— Ты не хочешь ребенка?
Рут уперлась взглядом в столешницу.
— Не знаю. Кажется, хочу. Думаю, я хочу ребенка… от тебя. Ноу меня были совсем другие планы.
— А теперь они расстроились? — резче спросил он.
Она вскинула голову.
— Некоторые — да. Но не все.
— И ты совсем не довольна?
Она помедлила.
— Неужели ты не рада тому, что способна забеременеть? — настойчивее спросил он.
— Пожалуй, рада…
— А по-моему, — Мэтью придвинулся к ней, шмыгая носом, — по-моему, это чудесно — ждать ребенка. Иметь ребенка — это замечательно.
— А сидеть одной в ванной и смотреть на тонкую голубую линию — ощущение так себе.
— Да.
— И не знать, что будет дальше, — тоже вовсе не чудесно. И не понимать, что чувствуешь.
Мэтью указал на свое лицо.
— Посмотри на меня.
— Мэтт…
Он быстро перебил:
— Не торопи меня, Рут, не дави, не требуй ответов сию же минуту.
— Ладно, — нехотя откликнулась она.
Мэтью взял еще горсть салфеток и высморкался.
— Просто она меня выбила из колеи, эта новость.
— Да.
Он посмотрел на нее. После паузы он добавил:
— Это замечательно, ты… ты замечательная, — схватил ее руку, ближайшую к нему, поцеловал и положил на место так поспешно, словно опасался, что за нее придется нести ответственность.
Невидящими глазами глядя на неоконченное письмо к Лоре, Рут вспомнила: когда они с Мэтью только познакомились, он часто говорил ей, что она замечательная. Замечательными были и ее волосы, и ее тело, и ее смех, и стиль вождения машины, и музыкальные вкусы. Она нравилась ему такой, какой была, он принимал ее всю целиком, вместе с упорством и целеустремленностью. Но когда Рут сидела рядом с Мэттом за столиком кафе и слушала, что она замечательная, ее вдруг осенило: наконец-то замечательным назвали ее поступок, а не просто ее саму. С той минуты ей казалось, что Мэтью наконец удостоил ее признанием, с восхищением и гордостью оценил ее заслугу — ее беременность. Она не могла припомнить, относился ли он когда-нибудь к ее профессиональным усилиям и достижениям с тем же уважением и одобрением, которые слишком поспешно выказал сейчас. Она склонялась к мысли, что, случись такое, она бы запомнила — в конце концов, одобрение необходимо человеку, как пища и вода, — следовательно, это удивительное сияние, в лучах которого она сейчас робко купалась, не только неожиданное, но и скорее всего первое в своем роде.
Конечно, она не могла винить Мэтью за то, что в прошлом он лишал ее восхищения. Насколько ей помнилось, все знакомые ей девушки изо всех сил старались заслужить признание. Когда она влюбилась в Мэтью и разница в их доходах неизбежно стала диктовать условия совместной жизни, Рут почти бессознательно начала преуменьшать свои достижения, прятать все видимые свидетельства своей платежеспособности за барьером строгих правил, касающихся расходов, и прямых дебетовых платежей, а также при любой возможности уступать полномочия Мэтью. Только когда курьезное, примитивное стремление обзавестись своей квартирой проснулось в ней, а потом переросло в потребность, она поставила Мэтью — нет, их обоих! — перед фактом: она не даст ему помешать ей, даже если он не может позволить себе то, что может она.
