Понимая, что проживает последние дни, Федор хотел наполнить их смыслом, но не знал как. Что делать на пороге вечности? Читать, молиться, развратничать? Любоваться красотами природы, которая на пороге зимы темна, печальна и призрачна?
Он съездил на могилу к Глаше, посидел возле осевшего песчаного холмика с фанерной табличкой, удивился, что лежат на нем свежие, хоть и тронутые заморозками гвоздики, помечтал, и вернулся домой на такси, весь мокрый и чуть живой от усталости.
Все-таки травмы и осложнения давали о себе знать. Федор без сил рухнул на постель, но решил, что больничный все равно пора закрывать, и возвращаться в отпуск, за время которого он успеет отсудиться, так что унизительных приказов о его отстранении от должности издавать не придется. И потом, когда ты слаб и болен, то не только тебя легче убить, но и ты сам охотнее миришься со смертью.
Он не заметил, как задремал, но резко проснулся от звонка в дверь.
Сначала подумал, что приснилось, но звонок повторился, и Федор поплелся открывать, недоумевая, кому и что от него может быть нужно. Разве что жена вернулась раньше срока, вторично проклятая Ленкой, но она открыла бы своим ключом.
Или следствие решило сделать приятное Воскобойникову и запихнуть Федора в СИЗО, а то дома он не сильно страдает?
На пороге стоял Сережа Кузнецов, молодой коллега и практически ученик.
Федор молча пригласил его на кухню и поставил чайник. Кузнецов так же молча положил на стол сетку с апельсинами. Федор засмеялся:
– С этим ты малость опоздал, ибо я выздоровел. Давай-ка обратимся к другим дарам природы.
Он принес из барной секции «стенки» бутылку отличного армянского коньяка, а из горки захватил две тяжелые хрустальные рюмки от парадного набора. Пить не особо хотелось, но надо же побаловать себя напоследок.
Холодильник ничем не порадовал в плане закуски, и Федор нарезал апельсин тонкими кружочками.
– На меня не смотри, – сказал он, едва пригубив коньяк, – после травмы я уже чуть понюхал – и пьян.
Сергей кивнул, выпил до дна и съел кружочек апельсина вместе с кожурой.
– Ничего себе.
– С детства так обожаю.
– А у меня жена цукаты делает.
Открыв нижнюю секцию буфета, Федор среди множества пакетов с пряностями, банок с орехами и других запасов нашел небольшой холщовый кисетик с цукатами, открыл его и высыпал часть на блюдечко. В воздухе остро пахнуло Новым годом.
– Угощайся.
– Мировой, кстати, закусон, – одобрил Сергей.
– А то, – с гордостью улыбнулся Федор. – Рад тебя видеть, Сережа, но вообще ты зря ко мне пришел.
– Почему?
– Я все. Сбитый летчик.
– Суда ведь еще не было.
Федор многозначительно скосил глаза.
– Нет, правда, Федор Константинович! Если взять грамотного адвоката…
Усмехнувшись наивности молодого коллеги, Федор разлил по новой.
– Не приходи больше, а главное, не вступайся за меня, Сережа. Как бы ни хотелось, молчи. Это приказ.
– А вы так и не вспомнили?
Федор постучал себя по голове и развел руками.
– Жаль. Если бы знать, как оно на самом деле было…
– Да так, наверное, и было, как они говорят.
Сергей поморщился:
– Очень сильно в этом сомневаюсь.
– Ты только не вздумай ляпнуть такое в приличном обществе, – совершенно серьезно произнес Федор. – Правда, Сереж, мне будет грустно знать, что я утоплю твою карьеру.
– Вообще-то я не один за вас.
– Так передай своим соратникам, чтобы заткнулись. Ты только представь себе могущество Воскобойникова, умножь на его отцовское горе и прикинь, станет ли он спокойно смотреть на людей, которые сочувствуют убийце его единственного сына?
– Но…
– И я его, в общем, понимаю. Наверное, если бы некому было мстить, он бы просто застрелился, а так в жизни остался хоть какой-то смысл.
– А вы?
– Что я? – не понял Федор.
– Вы не хотите отомстить убийце вашей… – Сергей замялся, – Глафиры?
Федор покачал головой:
– Я сам виноват. И в аварии, кстати, тоже. Знаешь, сколько раз я отмазывал Мишу, когда его ловили пьяным за рулем? Если бы хоть каждый третий раз его наказывали по закону, парень давно на трамвайчике бы катался и был бы сейчас жив и здоров. А если уж совсем по чесноку, то зону бы топтал, и был не так, может быть, здоров, но хотя жив был бы точно. Так что, Сережа, каждый человек не только кузнец своего счастья, но и плотник своего гроба, и обижаться-то не на кого, кроме самого себя, если вдумчиво оглядеться.
– Звучит как тост, – мрачно сказал Сергей.
Федор налил ему, освежил себе и подсыпал на блюдечко еще Таниных цукатов, с опозданием вспомнив, что делались они не просто так, а для каких-то возвышенных кулинарных целей вроде рождественского кекса. Оставалось надеяться, что жена обнаружит пропажу уже после его посадки.
Выпив, он спросил о судьбе Глашиного убийцы, и Сергей сказал, что он сидит в психушке, откуда, видимо, уже не выйдет, потому что врачи признали его душевнобольным и невменяемым[1].
