Поскольку покорена она была именно в качестве Матери, то и любить и почитать ее будут прежде всего как мать. Из двух древних ликов материнства мужчина сегодня признает только один — улыбающийся. Ограниченный во времени и пространстве, имеющий только одно тело и одну конечную жизнь, мужчина — всего лишь индивид посреди чуждых ему Природы и Истории. Ограниченная, как и он, похожая на него, ибо и в ней живет дух, женщина принадлежит Природе, через нее проходит нескончаемый поток Жизни, а значит, она выступает посредницей между индивидом и космосом. Когда мать предстала в образе утешительницы, святой, понятно, что мужчина обратился к ней с любовью. Потерявшись в природе, он старается из нее выбраться, отделившись же от нее, стремится вновь с нею воссоединиться. Мать, прочно обосновавшаяся в семье, в обществе в полном согласии с законами и нравами, — это само воплощение Добра, — и природа, к которой она причастив, тоже становится доброй; она перестает быть враждебной духу; если она и остается таинственной, то это тайна с улыбкой на устах, вроде той, что сокрыта в мадоннах Леонардо да Винчи. Мужчина не хочет быть женщиной, но мечтает вобрать в себя все сущее, а значит, и женщину, которой он не является: через культ своей матери он пытается завладеть чуждыми ему богатствами. Признать себя сыном своей матери — значит признать ее в самом себе, вобрать в себя женственность как связь с землей, с жизнью, с прошлым. Именно за этим приезжает герой «Сицилийских бесед» Витторини к своей матери: ему нужна родная земля, ее запахи и плоды, его детство, воспоминание о предках, традиции, корни, от которых оторвало его индивидуальное существование. Само ощущение связи с корнями преисполняет мужчину гордости от преодоления границ своего «я»; ему нравится любоваться собой, когда он вырывается из материнских объятий и отправляется навстречу приключениям, будущему, войне; отъезд этот был бы куда менее трогательным, если бы никто не пытался его удержать, — тогда он показался бы случайностью, а не победой, купленной дорогой ценой. Ему нравится также сознавать, что эти объятия всегда готовы принять его. После напряжения действия герой любит вновь вкусить покой имманентности возле своей матери: она для него — пристанище, сон; ощущая ласковые прикосновения ее рук, он вновь погружается в лоно природы, отдается великому потоку жизни, спокойно подхватывающему его, как утроба, как могила. Потому он и умирает, по традиции призывая мать, что под материнским взором сама смерть представляется прирученной, аналогичной рождению, неразрывно связанной со всей плотской жизнью. Мать продолжает ассоциироваться со смертью, как в античном мифе о парках; ей надлежит хоронить мертвых и оплакивать их. Но роль ее заключается именно в том, чтобы сделать смерть составной частью жизни, общества, добра. Поэтому культ «героических матерей» систематически поощрялся; если обществу удается добиться, чтобы матери отдавали своих сыновей на смерть, оно начинает считать, что имеет право их убивать. Мать обладает таким влиянием на своих сыновей, что обществу выгодно прибрать ее к рукам: поэтому мать окружают всяческими знаками внимания, наделяют всевозможными добродетелями, создают вокруг нее религию, уклониться от которой нельзя под страхом святотатства и богохульства; из нее делают хранительницу морали; служа мужчине, служа властям, она тихо–спокойно поведет детей по проторенным дорожкам. Чем более оптимистически настроено сообщество, тем скорее оно признает этот нежный авторитет и тем больше преобразится в нем мать. Американская Мом стала идолом, описанным Филиппом Уилли в «Поколении змей», потому что официальная идеология Америки — это самая упрямая разновидность оптимизма. Прославлять мать — значит принимать рождение, жизнь и смерть одновременно в их животном и социальном виде, значит провозглашать гармонию природы и общества. Огюст Конт делает женщину божеством будущего Человечества, потому что мечтает об осуществлении этого синтеза. Но по той
