Клодель ничего не имеет против того, чтобы женщина видела мужчину в минуты слабости; напротив, он счел бы кощунством выставленную напоказ мужскую гордость, как у Монтерлана или Лоуренса. Мужчине полезно знать, что он – лишь жалкая плоть, не забывать ни о своем рождении, ни о симметричной ему смерти. Любая супруга могла бы сказать словами Марты:
«Да, верно, жизнь тебе дала не я.
Моя ж задача в том, чтобы ее потребовать обратно. А потому мужчина, стоящий перед женщиной,
Смятенье ощущает в своем сознании, будто перед кредитором»[235].
И в то же время эта слабость должна склониться перед силой. В браке жена
«Вы вождь, я – бедная сивилла, хранящая огонь»[236].
«Дай мне клятву принести, как молодые рыцари клянутся! О мой сеньор! Дай мне поклясться, не выпуская меня из рук,
И будет эта клятва свята, как монашеский обет,
О муж из рода моего!»[237]
Верность и честность – это величайшие человеческие добродетели женщины-вассала. Мягкая, кроткая, смиренная как женщина, она надменна и неукротима как представительница своего рода; такова гордая Синь де Куфонтен, такова принцесса из «Золотой Головы», которая выносит на своих плечах тело убитого отца, соглашается на нищету дикой и одинокой жизни, принимает муку распятия и ухаживает за Золотой Головой в его предсмертной агонии, а потом умирает рядом с ним. Часто женщина предстает примирительницей, посредницей: она – Эсфирь, исполняющая приказы Мордехая, Юдифь, послушная воле священников; она способна победить в себе слабость, малодушие, стыдливость во имя честного служения делу, которое считает своим, поскольку это дело ее хозяев; в своей преданности она черпает силу, которая делает ее ценнейшим орудием в руках мужчины.
Итак, в человеческом плане источником ее величия становится сама ее подчиненность. Однако в глазах Бога она совершенно самостоятельное существо. То, что у мужчины существование постоянно преодолевает свои пределы, а у женщины оно сохраняется в неизменности, создает различие между ними только с земной точки зрения; трансценденция же все равно совершается не на земле, а в Боге. И женщина имеет с Ним столь же прямую и даже более тесную и тайную связь, что ее спутник. Бог обращается к Синь устами мужчины – правда, священника; но Виолена слышит его голос в уединении собственного сердца, а Пруэз имеет дело только с ангелом-хранителем. Самые возвышенные образы у Клоделя – женские: Синь, Виолена, Пруэз. Отчасти это связано с тем, что святость для него состоит в отречении. Женщину же гораздо меньше увлекают земные цели, у нее меньше личной воли: созданная для того, чтобы отдавать себя, а не для того, чтобы брать, она ближе к совершенной самоотверженности. Именно через нее будут преодолены земные радости: они дозволены и благи, но принести их в жертву еще лучше. Синь совершает эту жертву с вполне определенной целью: спасти папу. Пруэз сначала смиренно идет на нее потому, что любит Родриго запретной любовью:
«Разве ты хотел бы, чтобы в твоих объятьях оказалась неверная жена?.. Тогда б я стала просто женщиной, которой вскоре предстояло б умереть у сердца твоего, а не звездою вечной – предметом твоих страстей»[238].
Но когда эта любовь могла бы стать законной, она не предпринимает ничего, чтобы дать ей осуществиться в этом мире. Ибо ангел-хранитель шепнул ей:
«Приветствую тебя, Пруэз, сестра, дитя Господне в свете,
Та Пруэз, что лицезреют ангелы с небес, ведь это на нее он смотрит, сам того не зная, ее ты создала затем, чтобы ему вручить»[239].
Она – человек, женщина, и смиряется не безропотно:
«Он запаха и вкуса моего не будет знать!»[240]
Но ей известно, что ее истинный брак с Родриго совершится только через ее отказ:
«Когда нельзя никак уж будет путы разорвать, когда ко мне он будет навек привязан в этом невозможном союзе брачном, когда не станет средства ускользнуть от крика плоти моей всесильной и от пустоты безжалостной, когда я докажу ему небытие его, равно как и мое, когда в его небытии не будет тайны, что не поверялась бы небытием моим.
Вот тогда его отдам я Богу отверстого, разъятого, чтоб Он ударом грома его восполнил, вот тогда я получу супруга и буду Бога в объятиях сжимать»[241].
Решимость Виолены еще более таинственна и бескорыстна, ибо она избирает проказу и слепоту, когда законные узы могли бы соединить ее с мужчиной, которого она любит и который любит ее.
«Жак, быть может,
Мы любили слишком сильно, чтобы справедливо было нам принадлежать друг другу, чтобы принадлежать друг другу было хорошо»[242].
