При таком подходе домашняя работа приобретает привлекательность игры, и девочки нередко увлекаются чисткой столового серебра или дверных ручек. Однако эта работа может приносить положительные эмоции женщине только в том случае, если она трудится ради жилища, которое вызывает у нее чувство гордости. В противном случае ей недоступна единственная награда за все ее усилия: удовольствие от созерцания результатов своего труда. Один американский журналист[384], проживший несколько месяцев среди «белых бедняков» на юге США, описал драматическую судьбу одной женщины, работавшей не покладая рук и, кроме того, тратившей массу сил, чтобы придать своей лачуге приличный вид. Она жила с мужем и семерыми детьми в деревянном сарае, кишевшем клопами, со стенами, покрытыми копотью; она не жалела сил, чтобы «украсить свой дом»; в самой большой комнате были камин, покрытый голубоватой штукатуркой, стол, несколько картин на стенах, и она была похожа на нечто вроде алтаря. Но лачуга оставалась лачугой, и миссис Г. говорила со слезами на глазах: «О! Я ненавижу этот дом. Что с ним ни делай, он все равно никогда не будет уютным!» Многие женщины точно так же без конца выбиваются из сил в борьбе, которая никогда не увенчается победой. Даже для женщин более счастливой судьбы победа в такой борьбе не может быть окончательной. Не многие работы так схожи с сизифовым трудом, как работа домашней хозяйки: день за днем она моет посуду, вытирает пыль, чинит белье, но на следующий день посуда будет опять грязная, комнаты – пыльные, белье – рваное. Домашняя хозяйка тратит свои силы на топтание на месте; она ничего не создает, она лишь сохраняет в неизменном виде то, что существует. Из-за этого у нее возникает впечатление, что вся ее деятельность не приносит конкретного добра, она ограничивается лишь бесконечной борьбой со злом. И эта борьба каждый день начинается сначала. Все знают историю о лакее, который ни за что не хотел чистить сапоги хозяина. «Зачем? – спрашивал он. – Ведь завтра опять придется чистить». Многие девушки, еще не смирившиеся со своей женской долей, испытывают такое же отчаяние. Я помню сочинение шестнадцатилетней девушки, которое начиналось так: «Сегодня у нас генеральная уборка. Я слышу шум, это мама пылесосит в гостиной. Мне хотелось бы убежать. Я даю себе слово, что, когда вырасту, в моем доме никогда не будет никаких генеральных уборок». Ребенку будущее представляется как некое восхождение к неизвестным вершинам. И вдруг, наблюдая за тем, как мать моет посуду, девочка осознает, что уже в течение многих лет ежедневно в одно и то же время ее руки погружаются в грязную воду, а затем вытирают фарфор жесткой тряпкой. И так будет до самой смерти. Еда, сон, уборка… годы не устремляются вверх, к небу, а горизонтально стелются, как однообразные, серые полосы скатерти; дни ничем не отличаются один от другого; в жизни нет ничего, кроме пустого и безнадежного сегодняшнего дня. Колетт Одри в новелле «Пыль»[385] тонко описала унылую тщету работы, яростно сопротивляющейся бегу времени:
