Завит в эти путаные переулкиМой безумный, мой тяжкий танец,И невнятные слова, как у пьяницы,Срываются с помертвевших губ.Ах, не верьте, не верьте!Шаги мои спутаны и гулки,Но это от боли, от боли, –От той, что сестра смерти,Сестра помертвевших уст.И путь один, один, туда, на границу рассудка,Где терновый куст.<p>Константин Олимпов</p><p>Буква Маринетти</p>Я, Алфавит. мои поэзы – буквы.
И люди – мои буквы.
(К. Олимпов).Мозги черепа – улицы города.Идеи – трамваи с публикой – грезы –Мчатся по рельсам извилистых нервовВ гарные будни кинемо жизни.Глаз-небокоп бытия мирозданьяРитмом зажег электрической мысли Триумф!Зрячее ухо звони в экспансивный набат.Двигайтесь пеньем магнитные губыВ колесо ног рысака на асфальте:Гопь гоп, топотом, шлёпотным копытом,Апплодируй топотом, хлопайте копыта Оптом, оптом!1 февраля 1914 г.
<p>М. Струве</p><p>О картинах Н. С. Гончаровой</p>Порвав вульгарные объятьяКрестами византийских рук,И наболевшие проклятьяВерлэнами безглазых мук,Нанизывая ожерельемНеутолимую печаль,Над обнаглевшем менестрелемИздевка острая, как сталь, –Что даже за окошком городМечтой мучительной затих,Приемля, не по силам молод,Весною Пашущий Триптих.<p>Пожарные</p>На ходу звеня и подпрыгивая,Оглушая грохотом колес.Мчатся стремительно квадриги, –Городской пожарный обоз,Впереди трубач на взмыленном,На разгоряченном конеСкачет в облаке пыльномИ громко трубить об огне.И, желанной вестью утешенные,Разносчик, студент и офицерУстремились по улицам поспешно.Где трубач, звеня, пролетел.В переулке за двумя поворотами,Ожидая, чернеет народОт жару лопнули стекла; ворота,Задыхаясь, раскрыли рот.Привезенные конями послушными,Соскакивают на ходу.И один за другим равнодушноИсчезают в знойном аду.Но вот миновали опасности.Улица начинает пустеть…Все это было совсем напрасноИ нечего было смотреть.<p>Портрет Божидара</p><p>Философский камень фантаста</p>(Исповедь чернильницы г-на NN)– Благородный! – завизжал тогда отвратительный карлик, – поверь, лишь во мраке спасение! – и горбатый уродец влез в камин.
Седая голова старца не поднялась от стола. Но вдруг в переплете окна свистнула стрела. Тяжелый вздох, и душа сира отлетела к престолу лазури. Так началось это злобное восстание, этот богомерзкий бунт, о котором с ужасом будут вспоминать потомки,
(Koodstayl).– И проч., и проч. – … так заканчивалась газетная заметка, которую моей милости благоугодно было выбросить за окно. Серые буквы монотипа в сотый раз пережевывали: – NN – претенциозен, NN – ослохвост, NN – бездарен… еще что? Ничего особенного: опять все сначала: – NN – претен… Это было самое скучное занятие, которое можно было себе представить, – читать эти хилые вопли на непонятную для авторов их тему. Сперва меня это занимало; не серьезно, просто так: – чего же люди сердятся? Потом я понял, что это было их призвание, что их первый младенческий крик-был уже нечленоразделен, но в переводе гласил:
