Далее идут уже упреки менее существенные, в порядке жестикуляции. Упрекает нас г. Томашевский в «кружковщине», которая заставляет нас отыскивать в стихе «какие то крыши и корзины». Недоумеваем – почему какие то? У Андрея Белого изъяснено – что есть «корзина» и что есть «крыша». Если же г. Томашевскому не нравятся сами по себе эти слова в приложении к стиху… мы потрясаемся недоумением: ведь так мы, пожалуй, дождемся возражений анатомов-эстетов по поводу называния таких то костей «тазовыми», или астрономов-эстетов по поводу «Псов». Но так как, вероятно, и сам г. Томашевский, впадая в столь монументальный тон по поводу терминологии Белого, отлично знал, что пишет самые явственные пустяки, то об этом дале говорит не стоит.
Об этой «странной» книжке везде говорят, пишут, – ей удивляются, ее прославляют, как своеобычный подвиг. Завтра: «В четверг 30 февраля в новой аудитории политехнического музея Яблоновской прочтет лекцию Правда Жизни. 25 % чистого сбора в пользу третьего участка дамского попечи…» и так далее, Послезавтра о том же прочтет Гр. Петров, через неделю о ней напишет мусью Тальников в «Современном мире», еще через день Северянин пробравурит о ней, задергается Ховинну, а там она, несмотря на то, что «отпечатана в ограниченном количестве экземпляров», выйдет пятым изданием.
«Странную» всех взбудоражившую книжку написал некто, скрывшийся под инициалами «Л. Н.». Книжка называется: «Этюды (метафизические, психологические и критические заметки)» – Книжка по форме напоминает не то дневники, не то письма к одному определенному человеку. Говорит она решительно обо всем – любовь, философия, жизнь, смерть, человек, женщина, сон, добро, бедствия, и т. д. все нашло себе место у г. Л. Н. – Эта книжка прославляется и будет прославляться как некий глубоко обоснованный внутренним борением катехизис жизни. Автор книги – очевидно, не писатель; писатель написал бы все это, нужно думать, острее, короче, ясней; наш же автор часто наивен, повторяется, язык его небогат. И мы не стали бы говорить об этой книге – если бы она не была интересным подтверждением одной нашей скромной мысли.
Символисты очень любили акцептовать самым определенным образом то обстоятельство, что учение их – «символизм» не есть лишь литературная школа, но есть (и главным образом –) миросозерцание. И за символическим миросозерцанием Брюсова, Бальмонта, Белого, Иванова, Блока естественно было ожидать появления общепонятного, общедоступного обывательского символизма. Так было бы: углы пообколочены, неровности сглажены и «мно-гогранье» символизма превратилось бы в пилюльку. Но – а это то и есть самое любопытное! – обколоченные грани превратились бы в кучу мусора и пилюлька должна была иметь серенький, грустный и вовсе неаппетитный вид. И этот вид должен был существенно совесть с тем, что мы увидели в символизме и за что мы его так сильно не любим. И вот мы дождались символического домостроя. – Наш автор говорит о философии, но любимые его имена-Шопенгауер и детерминисты, говорит о писателях, но лучшими эпитетами награждает Уайльда[37], и таков он везде и всюду. Несомненно, кроме того, что он – «барышня» по собачьей терминологии Розанова; иначе бы он не говорил так бессовестно пусто о том, что он именует «любовью».
Один из близких нам по мыслям людей писал в 1913 году: «Модернисты опоили русскую литературу специями сладостными, стряпней елейной, супом дерзания и смирения; они напустили на нас легионы аматеров и специалистов по тонкостям…»; один из этих «аматеров» и «специалистов», самый маленький и неискушенный, написал книжку «Этюды». – Вой верного пса на заброшенной могиле символизма. Осимволистившийся «третий элемент», Серая и бездонная дыра. Неоинтеллигенсткий Домострий.
Как пишутся рецензии? Обыкновенно дело происходит так – заходит Иван Иваныч, сотрудник «Нашего Визга», в редакцию сего почтенного издания, подходит к зевающему над гранками секретарю.
– Здрасте, Пет Федыч!
– Здрасте, Иван Ваныч!
– Ну что новенького?
– А что у нас новенького?
– Да все так – вообще.
– Тихо?
– Да-тихо.
Пауза.
– Что это у вас лежит?
– Что лежит?
– Да, вот-на столе.
– А, это! – прислали ерунду какую то, – для отзыва.
Иван Иваныч погружается в книжку.
– Дайте мне почитать.
– Возмите… Может, черкнете что?
Иван Иваныч морщится.
– Черкните, какая вам разница?
– Ну… ладно, давайте, напишу.
Через два дня рецензия готова, напечатана.
