История о девочке-подростке, которая ошибается, попадает в беду, ищет выходы и взрослеет через происходящее с ней. Действие происходит в 1998 году. Алька остаётся жить одна в городе, без контроля взрослых. Её захлёстывает чувство свободы. Она ощущает себя взрослой и самостоятельной, пробует жизнь на вкус, начиная с самых запретных плодов. И будто обретя голос, которого у неё раньше не было, твердит: "Моя жизнь, моя…"Но, попав в беду, понимает, как ей не хватает взрослого родного человека, который бы понял, принял и помог. Помощь приходит оттуда, откуда она её совсем не ждала. Эта история, в первую очередь, о человечности.
Алька открыла глаза. Часы на стене показывали девять. В комнате тихо. Девчонки уже ушли. Алька скрутила растрёпанные рыжие волосы в узел, встала и подошла к окну. Босыми ногами прошлёпала по холодному деревянному полу. Сощурила глаза и потёрла их руками.
День был на удивление солнечный. Слева на горизонте над биофабрикой затейливыми башенками поднимались дымные столбы. Справа из города убегала большая река, блестевшая на солнце своим ледяным панцирем. Это был самый край города, дальше только яшмовые сопки и вьющаяся лента дорог. Впереди открытая белоснежная зимняя степь отливала золотым. На бескрайнем белом полотне были видны движущиеся чёрные точки грузовиков. Альке нравилось, как высоко она над всем этим чудным пейзажем, как хорошо ей всё видно.
Поёжившись, она натянула на себя старый мамин халат. Когда-то прежде он был ярко-малинового цвета. Теперь выцвел и истрепался. Алька любила этот халат. С тех пор, как родители уехали, и она осталась одна в городе, Алька часто вспоминала, как мама несколько лет назад купила этот халат. Как примеряла перед зеркалом, то отворачивая воротник, то поднимая его повыше, встряхивая своими пшеничными кудрями. Это была одна из редких покупок того времени. Потом мама каждое утро садилась в нём на кухне, закуривала сигарету, пила чай и рассказывала бесконечные истории про своих пациентов, про то, что привезли новенького, и какая у него сложная судьба – мать работала медсестрой в психиатрии. А перед отъездом Алька тайком переложила халат в свою сумку.
Да, надо покурить и собираться. Сигарет не было. Спустившись на третий этаж, она около обшарпанной белой двери тихонько позвала:
– Дядь Юр!
За дверью послышался шорох и шаги.
– Да, чего тебе?
– Мне «Магну» одну за пятьдесят копеек.
– С ментолом? – голос закашлялся.
– Не, обычную, – Алька посмотрела на монету в руке, присела на корточки и подсунула под дверь один рубль.
– Дядь Юр, давай две.
Шаги зашаркали от двери вглубь комнаты и потом, через секунд двадцать – назад. По полу около Алькиной ноги покатились две сигареты.
– Спасибо, дядь Юр, добрый вы человек, не дали умереть с утра.
– Травитесь на здоровье, – ответил художник своей обычной шуткой.
Алька невесело улыбнулась и побрела наверх. Понятно, что художник ломил цену: в ларьке пачка «Магны» стоила три рубля. С ментолом – три пятьдесят. Но не было ни трёх рублей, ни ларька рядом, а потому мысль эта заняла её ненадолго.
В предбаннике туалета, забравшись на подоконник, Алька закурила. Она с наслаждением втягивала в себя горьковатый плотный дым. Подперев подбородок левой рукой, она думала о сегодняшнем дне.
Дверь резко распахнулась, и в комнату влетела Маша. Она, как обычно, была на взводе. Злая и весёлая одновременно.
– Привет! Ты чего здесь? – Маша уставилась на Альку своими почти круглыми зелёными глазами.
– Я на практику не еду сегодня.
– Курить есть?
Алька нехотя протянула вторую сигарету. Потом подумав, отдёрнула руку.
– Давай эту на двоих. А вторую на дорогу оставлю. На последние у художника взяла.
Маша посмотрела на сигарету и затянулась.
– Шикуешь, как обычно. Можно было на рубль полпачки «Примы» взять. У меня вон мундштук есть.
– Да иди ты со своей «Примой», – Алька беззлобно выругалась.
– Так почему на практику не поехала?
– А ты почему? – Алька тянула с ответом.
– Да Баба-Яга запрягла с первокурсниками ей помочь. Списки какие-то печатать.
– Ясно. Я к гинекологу еду. Задержка – несколько недель.
– Твою мать, Алька…
– Да… И это, Машка, не говори никому.
– Да ты чё, я могила, никому!
На улице было морозно. Табло на проходной механического завода показало минус восемнадцать. Альке вспомнилась шутка: «Знаете холодильник «Орск», так я там родилась». Кто-нибудь обязательно спрашивал: «Где, в холодильнике?» И каждый раз было смешно.
В поликлинике пахло хлоркой. Под каждой дверью были очереди. Алька взяла свою карту в регистратуре. Женщина в очках и с пережжёнными перекисью водорода волосами недовольно спросила:
– Ильина…. Алевтина?
– Нет, Аля.
– Господи, понапридумывают имён, разбирайся потом с ними. А где мать? В шестнадцать лет к гинекологу самой ходить не полагается. Алька злобно подумала: «Вот тварь, на весь холл это сказала, люди оборачиваться стали».
Вслух ответила:
– Родители сейчас в отъезде.
Пергидрольная тётка швырнула карту на обшарпанную деревянную стойку. В очереди сидели женщины и молодые девушки, все хмурые, кроме одной не очень молодой беременной. Она сидела на стуле ближе всех к двери, смотрела в одну точку и улыбалась чему-то своему. Алька залюбовалась этой женщиной. Так редко в последнее время можно было встретить улыбающегося человека. Не того, кто улыбается своим близким, а так. Но всё-таки подленькая мыслишка закралась к Альке: «Блаженная какая-то».
В кабинете гинеколога сидела женщина-врач лет тридцати. Весьма симпатичную внешность портил стервозный взгляд и опущенные уголки губ. «Такие мужа пилят и детей воспитывают круглые сутки», – подумала Алька.
– Полных лет сколько? – спросила врач.
– Шестнадцать.
