Когда я читал своим бамовским друзьям еще в рукописи эту повесть, Анатолий Федорович Синявский сказал:
— Красиво звучит — Юмурчен. Придумал?
— Нет, — ответил я. — Такая река есть на самом деле.
Алексей Михайлович Железнов уточнил:
— На западном участке.
А когда мы дошли до конфликтной ситуации, все дружно воскликнули:
— Такого не было!
— Было, — возразил Валерий Айдынян. — Только не у нас. Кажется, в Февральске.
— В Февральске все обошлось без конфликта, — сказал Юрий Назаров. — Это вроде бы в Березовке какая-то неприятность с трассой была. И спросил: — А ты знаешь, что с нашим представителем заказчика случилось?
— Опять вы про конкретных людей и про конкретные факты, — стал объяснять я. — Герои повести вымышленные. Имеет же право автор на художественное обобщение?
— Конечно, имеет, — согласился Назаров и с сомнением поглядел на меня.
Потом начались воспоминания о действительных делах и событиях, которые мы переживали вместе. И, комментируя их, бамовцы говорили:
— Тут ты малость приврал.
Потому, чтобы избежать кривотолков, должен признать, что в основу повести конечно же легли личные впечатления о БАМе, где я трудился около трех лет. Но конкретных прототипов героев нет. И если кто-то кого-то признает по отдельным признакам, похожим ситуациям, то это совсем не означает, что так оно все и было в реальности.
— Вы что-нибудь понимаете, Женя? — спросил Дрыхлин, расшвыривая сугробик возле двери.
— А что?
— Посмотрите. С каких это пор аборигены стали верить в русскую подкову? А?
К дверному косяку была приколочена обыкновенная лошадиная подкова.
— Говорят, к счастью, — ответил Савин.
— Да. Но тут лошадь за сто верст не найдешь. Впрочем, наше дело гостевое...
Дверь негостеприимно проскрипела, пропуская их. В зимовье было сумрачно, свет пробивался лишь сквозь крохотное, полузалепленное снегом оконце.
Приблизительно таким Савин и представлял жилье охотника. Нары, грубо сколоченный стол с керосиновой лампой. Потолок зарос инеем, видно, хозяин давно не ночевал здесь. Но рука его чувствовалась.
У порога притулился топор, между железной печкой и нарами ровной поленницей лежали дрова. В самой печке аккуратным топырком была уложена на сухой мох лучина. Дрыхлин поднес спичку, мох голубовато загорелся. Но дым сквозь щели в железной трубе и через дверцу повалил в избушку.
— Снегом забило дымоход, — сделал вывод Давлетов. — Придется вам, товарищ Савин, как самому молодому, подняться наверх и прочистить трубу.
Савину до смерти неохота было подниматься. Он сидел на березовом чурбаке расслабленный и распаренный. Хотелось брякнуться на нары и полежать, но он понимал, что и нельзя этого сделать в выстуженной избушке, да и по чину не положено. Чуть помедлил, прежде чем встать и выйти. Дрыхлин опередил его:
— Сидите, Женя! Откуда вам знать, как это делается! Лучше — я. — Он бережно положил на нары какие-то деревянные рогатульки, которые до этого, увидев на подоконнике, разглядывал с интересом и вниманием.
Савин собрался было возразить, но Дрыхлин уже выкатился наружу. Слышно было, как он загремел чем-то, потом глухо застучал по трубе. И затих. Савин, собравшись с силами, тоже вышел из зимовья. Дрыхлин, стоя на шаткой коротенькой лестнице, высвечивал карманным фонарем чердак.
— Это вы, Женя? — спросил он. — Знаете, здесь лыжи. Возможно, и хозяин недалеко.
