Второй закон Джаги-Янкелевича полностью

ЯНКЕЛЕВИЧ. Как, почему? Вы что, забыли? Рыбы уже ого-го сколько, как не достать… Уже минимум лет десять, как нету.

ДЖАГА. Простите, чего нету? Рыбы?!

ЯНКЕЛЕВИЧ. (вспомнив) Ну да… фаршированной… Но я думаю, что и у вас масса друзей и приятелей… Нет отбоя…

ДЖАГА. Просто задыхаюсь. Постоянные встречи, попойки, обжираловки… В Париже, в Альпах, у моря…

ЯНКЕЛЕВИЧ. И вы все-таки находите время для меня.

ДЖАГА.(разводя руками) Работа. И потом — мне это приятно…

ЯНКЕЛЕВИЧ. (покачал головой и вздохнул) Это, кажется, ваш писатель сказал: «Настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения».

ДЖАГА.(неуверенно) Вроде, наш.

ЯНКЕЛЕВИЧ. И это правда. Это — единственное богатство. А я вот вырвался на свободу, могу, наконец, открыть рот, говорить, что пожелаю — а не с кем!

ЯНКЕЛЕВИЧ осекся и действительно открыл рот.

ДЖАГА. Как это не с кем? А ваши друзья?

ЯНКЕЛЕВИЧ. (печально) О чем? О ракетах и саблях?

ДЖАГА. Да, вы правы.

ЯНКЕЛЕВИЧ. А мне хочется говорить о поэзии. Мне кажется, что вы должны любить Пастернака…

ДЖАГА. Простите, кого?

ЯНКЕЛЕВИЧ. Пастернака! Помните «Доктор Живаго?»

ДЖАГА. Знаете что — поговорим о чем-нибудь другом. Я вам честно признаюсь — не люблю я докторов! У меня такое ощущение, что все они шарлатаны. Простите, вы на меня не обиделись?

ЯНКЕЛЕВИЧ. Отчего же… Очень может быть. Я их тоже не очень жалую. Но доктор Живаго… Это совершенно другое…

ДЖАГА. Я вам верю. Встречаются, конечно, и порядочные доктора.

ЯНКЕЛЕВИЧ. Ладно, оставим их в покое. Я вам лучше почитаю одни стихи. Их очень любила Роза.

Он откинул голову, будто демонстрировал шрам — и начал:

ДЖАГА пропал, и ЯНКЕЛЕВИЧ обратился в зал.

ЯНКЕЛЕВИЧ. Когда я вошел в светлый зал еврейского дома — все встали. Даже самые старые. И раздались аплодисменты. Долгие и несмолкающие. (и по радио раздались аплодисменты). И я даже почувствовал себя чуть ли не Любавическим ребе.

ЯНКЕЛЕВИЧ сел на стул, лицом к залу, а со всех сторон гремела музыка, раздавались приветствия, гремели нескончаемые аплодисменты. Он вставал, кланялся, пожимал руки и вновь садился. Наконец, аплодисменты и музыка прекратились, и голос в микрофоне произнес:

ГОЛОС. Слово предоставляется председателю нашей общины господину Шацу.

ЯНКЕЛЕВИЧ. Шац встал и простер руки к небу. А потом ко мне.

В микрофоне что-то долго пыхтело, откашливалось, и, наконец, прозвучал голос председателя.

ШАЦ. Уважаемый господин ЯНКЕЛЕВИЧ! Вся наша община счастлива вас приветствовать в этих стенах.

ЯНКЕЛЕВИЧ. (когда смолкли аплодисменты, в зал) Выспались! Я уже здесь три года.

ШАЦ. Первый еврей вступил на эту землю около двадцати веков тому назад…

ЯНКЕЛЕВИЧ. (в зал) Он долго и нудно рассказывал о славной истории, а потом вновь простер руки. Причем не к небу, а сразу ко мне.

ШАЦ. И вот сегодня к нам пришел еще один…

Зал сотрясали аплодисменты. ЯНКЕЛЕВИЧ встал. Аплодисменты перешли в овации.

ЯНКЕЛЕВИЧ кланялся, как премьерша.

ШАЦ. Господин ЯНКЕЛЕВИЧ, не могли бы вы кое-что рассказать о себе?

ЯНКЕЛЕВИЧ. (разводя руками) Ну что вам может поведать бедный еврей…

Легкий смех пронесся по залу (по радио)…

ЯНКЕЛЕВИЧ. …которого к тому же сняли с дотации на зубы.

Смех усилился.

ЯНКЕЛЕВИЧ. Это при моем-то финансовом положении…

Евреи дружно и добродушно хихикали.

ЯНКЕЛЕВИЧ. Когда один только верхний мост стоит моих десять пенсий! Вы понимаете?

Звонкий смех поднимался к высокому потолку еврейского дома.

ЯНКЕЛЕВИЧ. И потом — налоговое управление хочет запечь меня в тюрьму. Скажите, с чего мне платить налоги? Вы-то знаете!

Зал дружно гоготал.

ЯНКЕЛЕВИЧ. А вы, оказывается, веселая община. Я даже не знал. В заключении я хочу сообщить, что вношу свой вклад на расширение еврейского кладбища.

Он долго рылся в брюках и, наконец, нашел монету.

ЯНКЕЛЕВИЧ. Вот! Пять франков!