Вторжение полностью

— Ну и что, понимаешь? Разве товарищ Сталин не чтил умных людей? И никогда не стеснялся повторять их слова. И коль вы, исходя из Бердяева, обратились к Лейбницу, то хочу предупредить, молодой человек, что Лейбницу трудно было вырваться из деистских стереотипов. Тем не менее, философ наделяет сочиненного им Бога интеллектуальной функцией, высшими прерогативами человеческого духа. Суть именно этого Бога в доведении до абсолюта высших возможностей человека.

— Да, — согласился с вождем писатель, — этим Лейбниц загнал себя в тупик. Вернее, как мне представляется, показал дорогу из тупика.

— Скажите, вы никогда не размышляли о проблеме чуда? — спросил вдруг Сталин.

Председатель «Отечества» улыбнулся, осторожно выудил сигарету из зеленой пачки «Герцеговины Флор», с сомнением посмотрел на нее и вернул на место. Он дважды курил сегодня в штабе флота, да вот здесь, со Сталиным, побаловался за чаем. Эта четвертая — перебор.

— Могу назвать точную дату, когда писал о проблеме чуда в дневнике — пятого января прошлого года, — заговорил Станислав Гагарин. — Хорошая все-таки вещь, дневник! Вот и про вас, Иосиф Виссарионович, я написал в романе «Мясной Бор», как вы восстанавливаете по дневнику памятные даты.

— Это верно, дневник я вел… Только откуда, понимаешь, об этом знаете вы? Мне казалось, что я, вернее, земной товарищ Сталин, надежно укрыл и сам дневник, и сам факт его существования.

— Оставьте мне хоть что-нибудь, куда вы не сумели проникнуть, — шутливо произнес писатель, изо всех сил стараясь мысленно не проговориться, не думать о том, откуда он в действительности знает о дневнике Сталина. — Такие, значит, пироги…

— Ладно, — махнул вождь, — валяйте, храните от товарища Сталина тайну. И что же произошло пятого января?

— По поводу чуда я записал слова Спинозы о том, что все может и должно быть объяснено причинно. Но вот появились вы, товарищ Сталин, а вместе с тем ощущения чуда у меня нет. Будто бы так и должно быть. Ваше существование в этом мире для меня, по крайней мере, детерминировано. Мне помнится, что тогда же я записал: интерес к новому роману, речь идет о «Детях Марса», повышается за счет возможности создавать в нем собственные философские и психологические модели.

— Но такую возможность дает любое художественное произведение! — возразил Иосиф Виссарионович.

— Верно. Но там, между прочим, я хотел через Ченселлора, потомка английского купца, побывавшего в Москве у Ивана Грозного, через самого царя, перейти к феномену товарища Сталина.

— А товарищ Сталин взял да и появился перед вами собственной персоной, — характерно засмеялся вождь. — Теперь вы напрямую, понимаешь, пишете роман о нем… Тут уж у вас философских и психологических моделей хоть пруд пруди. Пожалуй, многовато будет для читателя обычного уровня.

— Это и меня смущает, — согласился Станислав Гагарин. — Надеюсь, что острый сюжет и ваше присутствие во «Вторжении» удержат внимание любого читателя. В аннотации к Пятому сборнику «Народной полки фантастики, приключений и отечественной истории», в котором опубликована первая половина сего романа, парни из литературного отдела так и написали: «Книга рассчитана на умного читателя…»

Конечно, я надеюсь, что философские наши с вами размышления подтолкнут кого-либо к более углубленному изучению матери наук и разбудят к философии живейший интерес.

Вот скажем, модное сейчас внимание к церкви, проблемам христианства. Скажите, разве не интересно каждому поразмышлять о том, как превзойти Христа? Не в муках его и страданиях за род человеческий, а в тех нравственных принципах, которые он предложил нам, грешным…

— Эка, в какие этические дебри вас занесло… Попытка уже была — моральный кодекс строителя коммунизма.

— И совершенно напрасно отказываемся от него, — сердито отозвался писатель. — Теперь вообще без кодексов живем, вот уже и уголовный не работает…

— Значит, вы ломаете, понимаешь, голову над тем, какие более высокие принципы, нежели заповеди Христа, предложить человечеству. Однако…

— Именно об этом постоянно размышляю! — воскликнул писатель. — Не вижу противоречия в том, что отвергая космополитическую суть христианства, я предлагаю, собственное универсальное учение тоже. Возможно, я не оригинален, но искренне, осознанно хочу потягаться с Иисусом Христом, сыном плотника из Назарета.

В моем, если хотите, учении нет Бога-начальника вовсе, нет унижающего человека смирения перед ним. Ведь христиане даже гордятся тем, что они суть рабы Божьи. И не надо бояться нам кары небесной за содеянные грехи. Тут необходимо иное понятие. Может быть, понятие стыд перед самим собой.

Бог все видит! — этот христианский посыл заставляет не делать плохого, когда находишься один на один с ситуацией. Но ведь и человек видит самого себя в момент совершения им дурного. Видит даже до того, едва у него возникает вдруг мысль совершить недостойный поступок, едва проклюнется в сознании греховный умысел.

Надо пересмотреть само понятие греха.