Вторжение полностью

Трупы мужчин и женщин, стариков и детей, в хаотическом беспорядке заполняли ограниченное белокрашенным штакетником пространство. Писатель принялся было машинально считать их, затем бросил — испугался возможной итоговой цифры.

Ему показалось вдруг, что убийцы наблюдают за ним и ухмыляются, иронически взирают на его остолбенелость и ошеломленность, которые сковали писателя, не позволяли сдвинуться с места.

Станиславу Гагарину почудилось, что некий невидимый стрелок несуетливо поднимает изготовленный к стрельбе автомат Калашникова, и это вовсе нереальное соображение — убийцы давно покинули деревню — подвигло писателя сдвинуться с места, сделать шаг в сторону, а затем попятиться, уйти, немедленно скрыться, исчезнуть с места разыгравшейся трагедии, бессмысленной и жестокой казни.

Новый круг он запустил близ станции Здравница, двигаясь вдоль Белорусской железной дороги, по которой за дни скитаний не прошла ни одна электричка.

Правда, дважды он видел, как в сторону Можайска, а затем к Москве прошел бронепоезд, такие писателю показывали в кино.

Артиллерийские площадки, на которых стояли трехдюймовые пушки, были пусты, но сам поезд катился довольно бойко, а на бронированных вагонах красовалась непонятная надпись: «Вся власть ЛСМ!»

Новая партия, сообразил писатель, либеральный союз… Кого? Молодежи, москвичей, меньшевиков…

Именно здесь, неподалеку от строений участковой больницы, Станислава Гагарина задержали.

Произошло сие до крайности убого и пошло. Писатель решил оправиться по-малому и приткнулся к кустам, на которых едва набухли апрельские почки.

Станислав Гагарин успел поднять язычок застежки-молнии на брюках, как почувствовал: в спину ему смотрят.

Сочинитель медленно повернулся.

Позади стоял, ласково улыбаясь, совсем не страшный, даже симпатичный на вид голубой комбинезон с желтым беретом.

Автомат в его руках не оставлял сомнений в том, что может быть пущен в ход без размышлений.

— Пописал, негодный мальчишка? — нежным голосом вопросительно пропел вооруженный незнакомец. — Иди-иди сюда, баловник… И ручки подними кверху, ручки подними, лапонька ты моя!

…Тем временем, икарус заполнили жертвами для Мадам, после Президента туда втолкнули еще троих, и автобус, степенно разворачиваясь, покинул Красную Площадь, вовсе недвусмысленно окружив Лобное Место.

Именно на таком автобусе привезли Гагарина из Одинцовского района в Москву. Задержавший его охранник в голубом молча отконвоировал тогда писателя до железнодорожного переезда, где стоял пятнистый, в желто-зеленых разводьях зил — 131 скунгом, металлическим кузовом-фургоном, точно такой же пригнал из Чувашии друг «Отечества» Анатолий Статуев.

Железная дверь распахнулась, и чрево автомобиля приняло бедолагу-писателя внутрь, где при коротком освещении Станислав Гагарин заметил двух мужчин неопределенного возраста и двух средних лет женщин.

С этими невольными спутниками писатель, не останавливаясь, доехал до Одинцова.

Здесь их, так и не обменявшихся ни единым словом узников, разлучили.

Спутников повели в сторону Дворца спорта «Искра», в Станислава Гагарина подвели к икарусу, стоявшему у Сберегательного банка, которым заведовала когда-то Алла Петровна, мама Игоря Мелентьева, его молодого, как будто подающего надежды коммерсанта.[1]

На полупустом икарусе зловещими в безжизненности улицами Москвы Станислава Гагарина и привезли на Красную площадь. Остановились они только однажды, на проспекте Калинина, у ресторана «Прага». Оттуда и вывели нынешнего соседа писателя, журналиста из еженедельника «Колокола», о последнем его качестве Гагарин узнал позднее.

Шел борзописец независимой походкой, заложив руки за спину.

Войдя в автобус, огляделся, быстро мазнув взглядом по тем несчастным пленникам, которых голубые комбинезоны везли из Одинцова. Заметив Станислава Гагарина, кивнул, направился к нему, сел на свободное рядом место.

— Хоть одно приличное знакомое лицо в педерастическом бедламе, — сказал он. — Где вас взяли эти голубые козлы? Вы меня не узнаете? Помните редакцию «Советской России»?

Газету эту Станислав Гагарин отлично помнил, но типа, усевшегося бесцеремонно рядом, вроде бы не знал.

— Да Рыбкин я! — воскликнул незваный сосед. — Фалалеем кличут…

— Да-да, — пробормотал писатель, автобус тем временем покатил к центру. — Теперь припоминаю…

— Потом в «Колокола» перебежал, — откровенно объяснил корреспондент. — В три раза больше там платят. А как же! Наоборот пришлось писать… По Ельцину, Царю Борису ладили перо. Император Ельцин вокруг статуи Свободы дважды облетел и мозги набекрень свернул, а тут за тройную получку родную совраску пришлось говном поливать. А что делать? Деньги не пахнут. Инфляция опять же на дворе.

Станислав Гагарин молчал. Он вспомнил сидевшего бок о бок ренегата, соображал: власть захватили иные силы, не те, на кого работал за тройную плату сей проститут и член Союза журналистов.