— Да, у него нет идей. У Адольфа всегда водились идеи. А эти если и придумают какую-нибудь, то на неделю, от силы на две. А потом несколько лет ищут новую.
В глазах у Кранца появился голодный блеск, и я без объяснений понял, что к столику приближается Анета.
— Я давно бы уже смылся отсюда, — сказал Кранц. — Знаешь, что меня держит? Вот эта девочка. Она пропадет без меня.
Анета грациозно опустилась в кресло, как большая нарядная птица. Она отпила немного из своего стакана и попросила орехов. Когда принесли орехи, она положила несколько штук на свой лиловатый язычок. Кранц, не отрываясь, глядел, как орехи исчезали у нее во рту.
— Что с тобой, бэби? — сказала она мне. — Почему у тебя такой встревоженный вид?
— Наверное, потому, что у меня есть о чем тревожиться.
— Погляди на него, он никогда ни о чем не тревожится. И тебе не о чем тревожиться, бэби.
Кранц не слушал, что она говорила. Он был не из тех любовников, которые много разговаривают. Со мной он продолжал беседу, славно Анеты не было за столом.
— Она боится остаться одна.
— Что ж, это не удивительно.
Оркестранты оглушительно ударили колотушками. К нашему столику направлялся молодой человек с лошадиным лицом. Кранц встревоженно поглядел на меня, и я пригласил Анету.
— Ты из его компании? Полиция?
— Нет, из другой компании.
— Значит, офицер? Армия?
— Да, пока что офицер.
— Я сразу так подумала. Побудешь еще здесь?
— Не дольше, чем потребуется.
Меня поразила речь Анеты, обрывистая и мешкотная, словно она с трудам находила нужные слова. Ей это совсем не шло. В ней чувствовалось, как выражаются в таких случаях латиноамериканцы, «нечто электрическое».
Electricidad. Когда я прикасался к ней, мне казалось, что меня ударяет током. И еще — мне не приходилось этого раньше испытывать — она подчиняла партнера своему ритму. Я сразу понял, что не могу вести ее в танце, покорился, и мы завертелись и закружились, как два дервиша. Танцующих становилось все больше, скоро нас совсем оттеснили в угол.
— Я тебе нравлюсь?
— Ты прекрасно танцуешь.
— Нет, не то. Я о другом спрашиваю.
— Конечно, ты мне нравишься.
Я говорил правду, хотя я мог бы добавить, что она не только нравится мне, но еще и пугает меня.
— По тебе не видно. Когда я нравлюсь мужчине, он это мне показывает.
Я продолжал удивляться, что эти прелестные губы рождают столь примитивную речь.
— Ты не слышишь, что я говорю?
— Как же он тебе это показывает?
— Господи! Он меня прижимает покрепче.
Что, от меня дурно пахнет, что ли? Вот так-то лучше. А сейчас совсем как надо. Слушай, Дэвид, — тебя Дэвид зовут, верно? — почему тебе не побыть здесь подольше? Мы могли бы встречаться.
— А Кранц?
— Жалеешь дружка? А? Можешь о нем не заботиться. Он хочет смыться. Он не говорил тебе? Мне он тоже не говорил, но я чувствую. Ему здесь надоело. Послушай, что я тебе скажу. Он покупает мне кондитерскую лавку на Шестой авеню, хочет утешить меня.
Готовит приятный сюрприз.
Она состроила гримасу, очень неприятную гримасу, как это умеют делать хорошенькие женщины.
— Ну что ж, лавку всегда можно продать.
— Нет, не всегда. Эту не продашь. Не знаю, как он это устроил, но ее нельзя будет продать.
Музыка оборвалась, паковый лед распался, мы вернулись к нашему столику.
Анета сказала, что скоро придет, и Кранц уставился на меня покрасневшими глазами. Он весь обмяк, словно жара растопила ему кости.
— Просила она, чтобы ты взял ее на содержание?
— Просила — о чем?
К своему ужасу, я почувствовал, что меняюсь в лице, и разом проглотил скопившуюся во рту слюну. Все это служило свидетельством моей вины, но вины не было.
— Будем считать, что просила. Я как раз думал, попросит она или нет. — Кранц подался вперед и положил руки мне на плечи. — Не подумай, дружище, что я тебя виню. И девочка не виновата. Pauvre enfant.
— Она сказала, что ей будет приятно встречаться со мной. Я полагаю, что это довольно обычная любезность.
— Разумеется, совершенно обычная. Но это значит, что она обо всем догадалась. Вот в чем дело.
— Если хочешь знать, я ответил ей, что очень занят.
Это было, кстати, то самое, что я собирался ей сказать и сказал бы, если бы музыка не смолкла.
Кранц отпустил мои плечи. Он совсем расчувствовался.
— Я никогда не осудил бы тебя, Дэвид, что бы ты ни ответил ей. Ты — джентльмен, человек чести, и ты мой друг. Я говорю так с тобой потому, что, сам видишь, я напился. Я хочу сказать тебе кое-что по секрету, Дэвид. Ты, наверное, удивишься. Я решил смыться. Это не так легко. Анета меня очень любит и боится остаться одна. У меня не было бы такой тяжести на душе, — Кранц потыкал себя кулаком в солнечное сплетение, — если бы я знал, что о ней позаботится человек вроде тебя. Она выше всей этой швали, поверь, Дэвид.
Я молчал, надеясь, что он переменит тему.
— Что ты сказал? — Голова Кранца повернулась, как на шарнире. — Если тебя не затруднит, сядь, с другой стороны. У меня левое ухо не в порядке. Многие думают, что я глухой.
От этой духоты у меня начинает шуметь в ухе.
Так о чем же мы говорили?
— Ты сказал, что хочешь уехать.
