– Дурак ты, Мишка, – сказал Бянкин.
– Не отрицаю, – легко согласился Домешек. – Был бы умный, пил бы сейчас холодное пиво на Дерибасовской, а не загибался тут с вами.
– Будто от тебя зависело что.
– Тоже верно, – опять согласился Домешек. – С тех пор, как началась война, ничего уже от меня не зависело.
Подумал и добавил:
– А вот с тех пор, как меня убило… Хм… Кое-что зависит. Удивительный парадокс. Я вам сейчас по этому поводу расскажу один старый еврейский анекдот!..
– Ольха!!! Я – Сосна!!! – надрывался комбат.
«Еще немного, и у меня уши завянут», – решил Малешкин и нажал клавишу приема.
– Сосна, я – Ольха.
Несколько мгновений комбат просто тяжело дышал у него в наушниках, а затем подчеркнуто ласково осведомился:
– Что с вами, Сан Саныч? Опять воевать надоело?
– Жить надоело, – честно ответил Малешкин. – Не могу больше. Устал. Прием.
– Ты мне это брось, посмертный герой, – сказал Беззубцев. – Ух, напугал. Я уже хотел подъехать и тебя подтолкнуть немного, чтобы очнулся. Видишь кого-нибудь?.. Прием.
– Никого. Только наших. Прием.
– Вот и никто не видит. Короче, старший приказал стоять пока. Ясно? Прием.
– Да я и так стою! Хорошо стою. Они мимо пойдут, им больше некуда сунуться…
Малешкин выпалил это машинально, и тут вспомнил, что ему надоело воевать и надоело жить. Оборвал себя на полуслове и сухо закончил:
– Прием.
– Ну, они тоже не дураки, – сказал комбат. – Где узкое место, там и будут ждать засады. Поэтому ты не увлекайся. Если сможешь, выпусти одного-двух на меня, прибей следующего и уходи на запасную, пока не накрыли. Вдруг у них опять в тылу гаубицы. Положат тебе снаряд на крышу…
– Не хочу! – вырвалось у Малешкина. – Хватит!
– Что?.. Чего?
– Вас понял, – сквозь зубы процедил Малешкин и отключился.
– Не дури, Сан Саныч, – миролюбиво попросил комбат. – Стой и жди.
Малешкин выдернул фишку переговорного устройства из гнезда.
– Сам видишь, новая карта, – сказал комбат. – И противник как сквозь землю провалился. Не время сейчас дурить. Что угодно может случиться. Ты же сам этого больше всех хотел! Очень тебя прошу…
Малешкин сорвал с головы шлемофон и не глядя уронил его под ноги. Здесь это было можно. Пол в машине чистенький, и весь мир вокруг чистенький, и сам ты словно только из бани. Малешкин здесь набрался привычек, немыслимых в обычной самоходной жизни.
Люк над головой сам распахнулся и встал на стопор, едва Малешкин его толкнул. Саня высунулся наружу и посмотрел назад. Там все было как обычно: на корме машины сидел маленький солдатик-пехотинец в большой, не по росту, шинели и вел наблюдение за тылом.
В тылу были холмы, и посматривать туда стоило. Саня по опыту знал, что там ничего нет, там конец света, край земли. И маленький солдатик это понимал. Но сейчас роту выбросило на незнакомую карту, и правильно комбат говорит: что угодно может случиться. Внезапный прорыв немцев из-за границы карты, например. Удар с воздуха, которого еще ни разу не было и не предвидится, но когда-то он ведь должен быть. Пускай тебе сто раз жить надоело, умирать все равно больно.
– Громыхало! – позвал Саня. – Вверх поглядывай.
– Птицы не летают, – сказал Громыхало, не оборачиваясь.
– И чего? – удивился Саня. – Они тут никогда не летают.
Из соседнего люка выбрался Домешек, уселся на броню и сказал:
– Не нравится мне все это, лейтенант. Что-то будет. Возможно, мы допрыгались. Громыхало! Следи за воздухом.
– Птицы не летают, – повторил Громыхало. – Значит, и самолеты не полетят.
– Ишь ты, философ, – сказал Домешек. – Здесь еще грузовики не ездят. И люди не ходят.
Громыхало чуть повернулся внутри шинели, которую надел внакидку, и уставился на наводчика. Остроносый, с маленькими глазками, он, в своем несуразно большом обмундировании, да еще при здоровенном «ППШ», смотрелся бы донельзя смешно, когда бы все вокруг не было так грустно.
– Я хожу, – сказал Громыхало.
Малешкин и Домешек переглянулись.
– Давно? – спросил наводчик.
– Покажи! – потребовал Саня.
Громыхало выбрался из шинели, подхватил автомат, легко боком сполз с машины и отошел на несколько шагов в сторону.
Малешкин аж поперхнулся – ему вдруг захотелось крикнуть: «Назад!», и он едва удержал себя.
Домешек глядел на солдата во все глаза и молчал.
Саня нагнулся в машину и крикнул:
– Ребята! Сюда! Громыхало ходить может!
– Ну и пускай идет… Куда подальше, – донеслось из носового отсека. – Надоели вы мне хуже горькой редьки с вашими выкрутасами… Верно Мишка говорит – допрыгались мы! Вот как вломят нам за вчерашнее…
– Совсем ты упал духом, Щербак, – сказал Саня. – Смотри, все самое интересное пропустишь.
Наверх высунулся Бянкин. Поглядел на Громыхало и спросил:
– И чего нам с этого толку?
– Не знаю пока, – напряженно сказал Саня. – Мишка. Можешь слезть?
– Не могу, – сказал Домешек, не отрывая глаз от солдата. – Боюсь.
– Вот и мне как-то… Боязно.
Громыхало отошел еще на несколько шагов, попробовал ковырнуть сапогом почву – не получилось. Было очень странно видеть, как он ходит по траве, не приминая ни травинки.
– Будто улица под ногами, – сказал Громыхало. – Ровно, а не скользко.
– Как асфальт? – спросил Домешек.
