Описывается ли диаспорная копия как копия или как оригинал, является, таким образом, вопросом не познания, а признания — вопросом политического или, точнее, теологополитического решения. Можно рассчитывать или, по крайней мере, надеяться, что диаспорная копия отличается, что она отклоняется от оригинала, нарушает тождество и показывает лик другого, нового и неожиданного. А значит, можно при желании сохранить философскую установку даже в условиях тотального воспроизведения — и ждать появления нового, непредставимого и другого. Эта установка эмпирически подтверждается тем, что совершенная копия невозможна и всегда есть возможность переосмыслить процесс воспроизведения как процесс производства. Беньямин, однако, делает ставку не на отклонение от оригинала, а на точность репродукции. Диаспора в профанном мире мыслится им не как пространство новой надежды, а как пространство, где гибнет старая надежда. И гибнет она именно из-за точного воспроизведения, ведь точность в сфере профанного ведет к утрате ауры, утрате сакральной топологии. Гарантия того, что тотальное воспроизведение, охватывающее весь мир, действительно является воспроизведением, может быть лишь внешней по отношению к этому миру, то есть мессианской, и манифестировать себя исключительно как власть потустороннего, которая уравнивает все и вся и стирает любые различия. Здесь не поможет даже ожидание неожиданного. Инаковость диаспорной копии не является зрителю как лицо радикального Другого. Скорее она воспринимается им как удар в его собственное лицо.
Основанием и краеугольным камнем европейской этики служит известная заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». При этом часто предполагается, что каждый человек любит себя самого, не нуждаясь для этого в специальных наставлениях. Однако уже Аристотель в «Никомаховой этике» указывал, что любить себя способен лишь добродетельный человек, а добродетелен тот, кто следует законам своего народа, кто умерен и справедлив, как предписывает обычай. Любовь к себе, согласно Аристотелю, неотделима от счастливой жизни среди своего народа, от любви и уважения, которые человек испытывает в кругу родных. Язычник, каким был Аристотель, даже не представлял себе, чтобы изгнанник, пария среди чужого народа, мог быть преисполнен любви к себе самому и другим и чувствовать себя счастливым.
Еврей — пария среди народов, а значит, он не может любить себя. Отсюда следует также, что еврей опасен, поскольку краеугольный камень этики, предписывающий «возлюбить ближнего своего, как самого себя», ему недоступен. В лучшем случае еврей равнодушен к этому призыву. Но не исключено, что он последует ему и возненавидит других, как самого себя. Такова традиционная логика антисемитизма. Чтобы стать счастливым и добродетельным, а также безопасным для окружающих, еврей, по этой логике, должен «стать как все». К этому и призывает Теодор Лессинг в книге «Еврейская самоненависть» (1930)[38]: евреи должны отказаться от своей роли отверженных этим миром и начать жить все вместе в согласии со своими древними иудейскими традициями.
Для начала следует признать, что этот призыв отнюдь не лишен здравого и практического смысла. Фактически эмансипированное европейское еврейство Нового времени не достигло и не пыталось достичь того, в чем его традиционно обвиняли антисемиты, — то есть использовать свое недавно обретенное общественное положение для обеспечения себе благополучной или хотя бы безопасной жизни. Тотальная атомизация и неэффективность евреев как социальной группы в полной мере проявились во время Второй мировой войны, когда разбросанные по миру, лишенные каких-либо внутренних связей европейские евреи были заново объединены внешней и враждебной силой — той самой, которая намеревалась их уничтожить. Как ни парадоксально, сознание единства и исторической миссии еврейства было в это время сильнее у антисемитов, чем у самих евреев, которые (в лице просвещенной интеллектуальной элиты) спешили отречься от своей исторической миссии во имя «гуманизма» и «прогресса» и с тем большим энтузиазмом призывали к ним другие народы, чем легче это отречение давалось им самим. Прочие народы часто усматривали в этом призыве хитрую уловку, с помощью которой евреи, в силу отсутствия у них собственного государства представляющие себя воплощением универсального человечества, пытаются занять главенствующее положение в мире. Но это подозрение не соответствовало действительности. Было бы неплохо, если бы подобный план имелся. В силу своей малочисленности и раздробленности евреи все равно не добились бы мирового господства, но он, по крайней мере, помог бы спасти некоторое количество человеческих жизней.
