Введение в антифилософию полностью

Спонтанный ответ, который приходит в голову как в случае Юнгера, так и в случае русских конструктивистов, таков: в силу реальной ограниченности технологий, доступных на тот момент в Германии и России, власти должны были прибегать к риторике технического господства, дабы компенсировать относительное техническое отставание своих стран. Вместо реальных передовых технологических систем выстраивались политические иерархии. Политический экстремизм в этом контексте выполнял несколько функций: он служил симулякром реального технического прогресса, своеобразным функционалистским художественно-политическим дизайном, заменявшим реальное техническое превосходство, и ловкой имитацией реальной угрозы. Именно эта стратегия эффективно использовалась в СССР.

Тем не менее меня поражает то, что Юнгера интересует не столько реальная эффективность, сколько эстетическое переживание эффективности. Он знает, что его страстная глорифнкация современной техники восхитит публику, и наслаждается этим сознанием. Читателю наших дней «Рабочий» больше всего напоминает голливудские научно-фантастические фильмы (предвосхищенные «Метрополисом» Фрица Ланга), где действуют роботы, средневековые рыцари, таинственные монахи, а также иерархически организованные и подчиненные строгой дисциплине тайные общества, которые используют сложные технологии для производства чего-то не очень понятного, но явно опасного. В таких фильмах— вспомним «День независимости» или «Звездный десант» — часто появляются полчища странных насекомых, которые, безусловно, понравились бы Юнгеру, учитывая его увлечение энтомологией. Все эти твари и механизмы, мелькающие на экране, в равной степени поддаются восстановлению, замене и воспроизводству. И почти каждый герой такого фильма может пересекать столетия с помощью своей верной машины времени. В этом смысле он бессмертен.

Хотя Юнгер в «Рабочем» обращается к эстетике исторического авангарда, конструктивизма и Баухауса, сам он не принадлежит к когорте художников-авангардистов своего времени. Стиль его письма нельзя назвать экспериментальным, в нем нет иронии или «остранения» в духе формализма. Его образ совершенного рабочего государства гораздо более созвучен массовой культуре нашего времени, поскольку в тридцатые годы, когда Юнгер писал свою книгу, эта культура, как известно, делала свои первые нетвердые шаги. С этой точки зрения текст Юнгера имеет важное историческое значение как одна из первых манифестаций эстетики и политических фантазий массовой культуры. Совершенный эстетический и политический проект для новой Европы, который онрисовал в своем воображении, со временем был реализован — но не в реальном мире, а на студиях Голливуда.

Последние несколько десятилетий мы снова и снова слышим рассуждения о конце истории, конце субъективности, конце искусства, смерти Человека и, прежде всего, смерти автора, о невозможности творчества в современной культуре. Исток этого дискурса — в курсе лекций о «Феноменологии духа» Гегеля, прочитанном Александром Кожевом в парижской Школе высших исследований между 1933 и 1939 годами. Лекции эти регулярно посещали такие ведущие представители французской интеллектуальной среды того времени, как Жорж Батан, Жак Лакан, Андре Бретон, Морис Мерло-Понти и Раймон Арон. Записи лекций Кожева циркулировали в парижских интеллектуальных кругах и были предметом пристального внимания, в том числе Сартра и Камю. Этот курс лекций, известный под непритязательным названием «Семинар», приобрел в то время полумифический статус и сохранил его почти до наших дней (Лакан также назвал «Семинаром» собственный курс лекций, который начал читать после смерти Кожева). Конечно, апокалиптические рассуждения о грядущем конце истории не новы. Но Кожев, в противоположность традиционной точке зрения, утверждал, что конец истории не ждет нас в будущем. Он уже произошел, в XIX веке, что было засвидетельствовано философией Гегеля. Согласно Кожеву, мы уже довольно продолжительное время живем после конца истории, в ситуации постистории (мы бы сейчас сказали в ситуации постмодерна) и лишь не до конца осознаем свое положение, пока.