Уже в первом сочинении Соловьёва («Кризис западной философии. Против позитивистов», 1874) его внимание сконцентрировано на отношении между разумом и желанием. Однако он формулирует философскую программу, прямо противоположную программе Шопенгауэра. Соловьёв развил эту программу в исследовании «Смысл любви» (1892). Кожев в своей диссертации называет «Смысл любви» важнейшим текстом Соловьёва, ключом к другим его сочинениям. В работе «Смысл любви» Соловьёв описывает сексуальность как вторичный, производный вариант философского, платоновского эроса — как необходимый, но преходящий этап в развитии философского самосознания. Здесь не разум предстает сублимацией сексуальности, а сексуальность понимается как особая форма разума. Половой акт оказывается, прежде всего, актом эпистемологическим. Половое желание — первоначальная форма стремления к знанию. Для Соловьёва разум изначально вовсе не холоден, не «рационален» и не математичен — но горяч, полон желания и порыва, разум — это стремление, это любовь к Софии. Половая любовь — лишь проекция философской любви на конкретные, индивидуальные объекты (например, на женщину), — но одновременно это ее высшее проявление, потому что через сексуальность философ открывает тело другого и свое собственное тело. Для Соловьёва в этом открытии — а вовсе не в репродуктивной функции — истинный смысл полового чувства. Смысл половой любви в полном признании другого мною — и меня другим. Соловьёв пишет об этом весьма подробно и настойчиво: полного утверждения, оправдания (но также и признания) другого можно достичь лишь в половой любви, в эросе. В основе человеческой личности — изначальное единство духа и тела. Любить кого-то значит признавать это действительно существующее единство (признавать, что другой не только дух и не только материя). И это означает, что любовь — это носитель абсолютного знания, ибо абсолютное знание именно и есть знание этого единства.
Это открытие ведет философа к следующему открытию: само абсолютное знание также обладает телом — и этим телом является человечество в его единстве. Индивидуальный философ может достичь единения с человечеством как целым, только если само человечество достигнет уровня взаимного признания через взаимную любовь — потому что только тогда тело человечества станет прозрачным и доступным для философского разума. Прообразом этого взаимного признания в свою очередь является взаимное признание между Христом и всеобщей Церковью — понимаемой как свободная теократия, то есть как Церковь безо всякой установленной иерархии, или, иначе, как единая Церковь. Следовательно, индивидуальный философ может соединиться с абсолютным знанием — стать возлюбленным Софии, — только если войдет в ее прозрачное материальное тело — тело единой, объединенной Церкви. Или тело единого, объединенного человечества. Иначе знание обречено оставаться абстрактным и неполным, только духовным и лишенным тела. Для Соловьёва истинное и абсолютное знание — лишь познание в библейском смысле слова: акт реального, материального вхождения в другого. И Кожев большую часть своей диссертации посвятил именно анализу наиболее эротико-экклезиастических текстов Соловьёва, трактующих половые отношениям между телом философа и телом человечества[57]. Теперь ясно видно, что универсальное и гомогенное государство, как его описывает Кожев, является секуляризованным вариантом соловьёвской всеобщей свободной теократии — человечества как женского тела, открытого для вхождения в него философского Логоса, — и имеет мало касательства как к гегелевской, так и к марксовой теориям государства.
Кожев читает Гегеля, следуя соловьёвской метафизике — а не гегелевской или марксистской диалектике, как это обычно интерпретировалось. Оба, Гегель и Маркс, представляли природу внешней, объективной реальностью, которую следует исследовать и покорять с помощью науки и техники. Кожев же — вслед за Соловьёвым — понимает природу, прежде всего, как объект желания. Говоря о «желании», Кожев приводит пример голода, утверждая, что всякое желание разрушительно: используя пищу, мы ее разрушаем. Но на уровне самосознания эта разрушительная сила желания может быть уравновешена взаимным признанием, поскольку в этом случае мы желаем не тело другого, а его желание.
Это определение — которое представляет собой вариацию соловьёвского определения любви — лежит в центре философского дискурса Кожева. Начиная «Введение», Кожев говорит о désir antropogène, фундаментально отличном от désir animal. Это «антропогенное желание» создает Человека как Человека, составляет le fait humain. Кожев пишет: «Так, например, в отношениях между мужчиной и женщиной Желание человечно в той мере, в которой хотят овладеть не телом, но Желанием другого, желают „обладать“ Желанием, „ассимилировать“ Желание как таковое, иными словами, хотят быть „желанным“, или „любимым“, или, лучше сказать, „признанным“ в своей человеческой значимости, в своей реальности человеческого индивида». И далее: «человеческая история — это история желаемых Желаний»[58].
