— Что-то подсказывает мне, что это не вся правда, но другой ты не скажешь, да, Лерран? Моё дело побеспокоиться. Ты не совсем чужой для меня, мальчик. Я знавал твоих родителей и качал тебя на коленях.
Если он хотел надавить на сентиментальность, то Леррана не задевало прошлое: он почти не знал отца и мать, а то, что он помнил о них, не заставляло пускать слезу, свято чтить их память или мстить разбойникам, которые отправили родителей на небеса, сделав его наследником всех земель и богатств в семнадцать лет. Благо, больше не было братьев, а особенно сестёр, что могли оспорить его наследство.
Он знал: смерть родителей не случайность. Догадывался, что кому-то выгодно было убрать родителей и подобраться к нему, но Обирайна переиначила планы, а Лерран постарался, чтобы огибали его замок и земли двадцатой дорогой даже мысленно. Он так хотел, он этого добился.
— Я ценю твою заботу, Панграв, — Лерран почтительно склонил голову. Прядь тёмных волос упала на глаза, как крыло птицы. — Но я не делаю ничего предосудительного, а в моих намерениях и целях нет опасности или угрозы. Ни для меня, ни для других людей.
Последние слова он произнёс с нажимом, давая понять, что разговор окончен. Панграв сокрушённо вздыхает, лицемерно качает головой, но это последние аккорды в его партии — он это понимает. Более того — не надеялся узнать нечто важное. Он хотел лишь прощупать почву, чтобы увереннее расставлять свои капканы.
— Ну и славно, мальчик мой, ну и славно… Отдохни, наберись сил, развлекись.
Властитель хлопнул в ладоши, откуда-то потекла тягучая мелодия: немного печальная, слегка заунывная, но расслабляющая, заставляющая забыть о делах. Три девушки танцуют: гибкие тела колышутся, как лианы, извиваются томительно и медленно. Кажется, будто у них нет костей…
Леррану хочется встать и уйти. Подальше от Панграва, его дев, полукровки-сына, что продолжает стоять неподвижно, но понимает: поспешный уход — это бегство, проигрыш, ещё большие сомнения в голове властителя-интригана. Поэтому он остаётся, ест, пьёт, с интересом меряет глазами девиц.
Лерран знает: если он затаится и перестанет делать то, что делал до этого, Панграв насторожится ещё больше. Поэтому нужно идти к цели по намеченному пути, но осторожнее, мягче, виртуознее. Так, как умеет делать только он. Так, чтобы никто не догадался, какой шаг будет следующим.
Ночью выпал снег.
Неуловимая Аха позаботилась о толстых колготах и тёплом плащике для меня — коротеньком, с меховой оторочкой и капюшоном. Первым делом я хотела проигнорировать сии нововведения, но, выглянув в узкую бойницу, которую язык окном называть не поворачивался, поняла, что выделываться не стоит.
Кроме этого, у меня появился выбор сапожек, новых сарафанчиков, платков и прочих мелочей. Обрастала одеждой, как кошка шерстью.
Кажется, время здесь течёт по-другому, а может, события перестроили меня: спала я как убитая, вставала ни свет ни заря, и вечно меня несло на встречу приключениям.
С того памятного дня, когда Геллан грохнул кольцеглота, прошла, наверное, неделя. Никаких особых страстей-мордастей больше не случалось.
По утрам, если удавалось ускользнуть от всевидящего ока господина Зануды, я отправлялась в сад, к толстеющей Тяпке, или на конюшню, где ждал меня Ушан. Мы подружились с Саем, он учил меня ухаживать за ослом и лошадьми, а в промежутках между заботами мы болтали, смеялись, шутили. Сай угощал вкуснющими бутербродами огромнейших размеров и чем-то навроде чая, который готовила его мама из листьев и веточек тех самых желто-коричневых деревьев, что росли во дворе.
Вуг сторонился меня, но я видела, как он прислушивается к нашей болтовне, выполняя работу на конюшне. Сай оказался совой. Я ещё никогда не видела сов так близко! Иногда я просила его преобразиться, он с удовольствием делал это, и я могла посмотреть на его круглые глаза, погладить коричнево-чёрные перышки, потрогать уши с кисточками. Вугу это не нравилось, но я старалась не смотреть на его вечно хмурое, недовольное лицо.
Геллан пытался пресекать мои побеги и беспорядочные передвижения, но почти сразу у меня появился союзник — Мила. Мы будили друг друга и на пару смывались, пока Геллан спал или занимался важными властительными делами.
В саду, усевшись возле урурукающей Тяпки, мы негромко пели и пытались разговаривать. Слова давались Миле с трудом, но она старалась. На людях это была та же угловатая, нелюдимая Мила, что объяснялась больше знаками или кивками. Со мной она раскрывалась, не стесняясь говорить коряво: глотала звуки, слоги, выражала мысли обрывками. Зачастую фразы получались беспомощными, как новорождённые жеребята. Но даже если я не понимала её, подбадривала и потихоньку учила говорить правильно.
Каждое утро ходила Мила к Жерели, стояла на краю по несколько минут. Разговаривала ли, просто смотрела — как знать. Но после молчаливого единения с золотым пятном она становилась спокойнее. Как будто, заглянув куда-то глубоко, черпала уверенность и надежду справиться со страхом.
