– Я давно понял: это для них не родное место, не родная земля. Они не отсюда, Вася! Это лимита понаехавшая, с другой планеты! Не знаю, зачем они здесь. Может, базы готовят для своих кораблей. Поработают тут, испортят все что можно – и вернутся к себе на какой-нибудь Ыхдыщ. С нашей Землей им можно не церемониться, мы для них туалет планетарного масштаба! Ты видел, как они на соснах матерщину вырезают? Как в песок на берегу консервные банки закапывают? Слышал, как орут не переставая? Нет, Василий, это никакие не люди, – с глубоким убеждением сказал он. – Это инопланетные твари, которых надо уничтожать. Двух прикончишь, трех, двадцать трех – глядишь, оставшиеся задумаются. Испугаются! Не станут соваться больше туда, где их брат пропадает. А я за ними грязь и мерзость приберу, сосны залечу, песок прибрежный почищу – и понемногу снова станет можно жить.
Пасечник одним глотком опустошил кружку и с громким стуком поставил на крыльцо.
– Я ведь когда первый раз на этих уродов наткнулся, глазам не поверил. – Он доверительно подался к Ерохину. – Но еще не понял, кто они такие. Наивный был, глупый. Вышел к ним и говорю по-человечески: что ж вы, братцы, делаете? Зачем же вы все вокруг портите? Приехали красотой любоваться, и сами же ее превращаете в помойку. – Он сделал паузу. – Двое их было, молодые парни.
– А они? – после недолгого молчания спросил Ерохин.
– А они давать ржать! И гогочут-то не по-нашему. У них смех другой, не замечал? Не могут они наши голоса в точности повторить, все у них не то визгливо, не то гнусаво выходит. Речевой аппарат, я так мыслю, иначе устроен.
– Тогда ты их и прикончил? Тех двоих?
– Не сразу. Сначала стыдить пытался. Потом махнул рукой, сам пошел мусор по поляне собирать. Тут один в меня пивной банкой кинул.
Ерохин на секунду прикрыл глаза.
– А второй ружьишко наставил, – спокойно продолжал Илья, – и говорит: ползи, говорит, сюда, раз ты такой чистоплотный.
Пасечник покачал головой с тихим недоумением:
– Ну, люди разве, а? Нет, конечно. Когда до меня дошло, все остальное легко стало.
Посидели молча, слушая угасающее пчелиное гудение. Солнечный луч мазнул теплом Ерохина по щеке.
– А другие? – вздохнув, спросил он. – Те, у которых ты машину на озеро отогнал?
– Да в точности такие же! – рассмеялся Илья. – Вася, ты пойми: они все одинаковые! Все как под копирку слепленные. Ну бывает, еще собаку заведут – я так полагаю, мимикрировать пытаются. Но ведь и собаки у них получаются поганые, злобные: детей кусают, кошек рвут.
Ерохин вспомнил соседского дурного алабая и дернул головой.
– Ты подумай, Вася, – воззвал пасечник, – какой мерзостью надо быть, чтобы даже собак портить! И так со всем, к чему они прикасаются. Так что у нас с тобой как у представителей человеческой расы только один путь: истреблять эту гадину везде, где только ни увидишь. Иначе они нас задавят, Вась.
Он поднялся и расправил плечи. Край тени коснулся Ерохина.
– Пока что они маскируются. Под людей косят! Но если их не выжигать каленым железом, они притворяться перестанут, и очень скоро! Их ведь все больше и больше здесь высаживается. Запоминай: морды свои они не любят светить, тачки тонируют наглухо. Ходят группами, по одному этих уродов редко встретишь. Но самый верный признак: всегда вокруг них дерьмо и разорение. Нельзя нам бездействовать, никак нельзя! Сожрут они нас, Вася, и не подавятся.
– Как это – поработят, что ли? – с кривой усмешкой поинтересовался Ерохин.
– Может, поработят, а может, вчистую изведут, – без улыбки кивнул Илья. – А то еще хуже – превратят в таких же, как они сами. И станешь ты на детских площадках выпивать и щелкать по-ихнему…
Он оборвал речь на полуслове и хлопнул себя по лбу:
– Ах ты ж, господи! Чуть не забыл. Слушай сюда, Василий: есть еще один способ отличить этих пришлых уродов от нас. Самый верный.
Он вытащил из отвисшего нагрудного кармана слуховой аппарат и бросил на колени Ерохину.
– Я там с ресивером малость похимичил и еще кой-чего подкрутил. Эти, с Ыхдыща, на низких частотах общаются. Наше ухо их «чвак-чвак» не разбирает, а вот с этой конструкцией, – он кивнул на слуховой аппарат, – все сразу слышно. Пользуйся, Вася!
Ерохин оторопело молчал. Пасечник прищурился на закат и кротко улыбнулся.
– Жалко, не много я успел. Пытался тебе глаза отвести байками, но ты башковитый, все просек. Еще бы пару годиков мне потрудиться – и стало бы у нас на берегу совсем чисто!
– Что ж ты меня в колодце не оставил? – тихо спросил Ерохин.
Пасечник изумленно уставился на него.
– Что я тебе, зверь, что ли?
Из-под крыльца выбралась меленькая тощая кошка и ласково потерлась об ноги пасечника.
– А, Манюся моя! – обрадовался Илья. – Ишь, попрощаться вышла, чуткая душа.
Ерохин вздохнул, вытащил рацию и сказал:
– Да. Теперь можно.
Василь Сергеич приехал к родителям в пятницу вечером, привез отцу лекарств, а матери новую кастрюлю. Июль выдался прохладный, вечерами приходилось накидывать рубаху.
– Дождя бы еще хорошего, – прокряхтел отец, обняв его. – Чтоб уж пролило так пролило!
