— А мы немножко. Немножко ведь можно, да? — адресую это ребёнку.
Алёна выглядывает из окна на улицу. Зовёт мужа:
— Лёш! Лёшааа!
Тот отзывается. Не могу разобрать, что он говорит.
— Принеси, пожалуйста! — Алёнка указывает куда-то за окно. — Рацию няни, да.
Посылает воздушный поцелуй.
Затем выдвигает ящик стоящего рядом комода. Достаёт оттуда сменную одежду и чистый подгузник.
Кладёт вещи на диван, присаживаясь. Маша тут же тянется к новым «игрушкам». Ей хочется их потрогать.
Алёнка смотрит на меня, прищурившись:
— Сколько ты ещё будешь скрываться?
— Да не скрываюсь я! — начинаю сердиться в ответ на откровенные намёки подруги. — Сейчас уложим Машу, и спущусь.
— Я не об этом, — кивком головы указывает на мой живот.
Непроизвольно обхватываю его ладонями. На мне сегодня свободное летнее платье, которое струится по фигуре, маскируя её изменившиеся формы.
— Сколько уже? Месяца четыре?
— Вчера было пятнадцать недель, — отвечаю тихо.
— Это получается… — Алёна начинает загибать пальцы, отсчитывая. — Сентябрь, октябрь, ноябрь… Ты родишь… где-то в середине февраля!
— Да… ПДР на семнадцатое.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает озабоченно. — Токсикоз прошёл?
— Да! Но это был полный треш! — падаю на кровать спиной назад, по-прежнему обнимая живот. — Я думала — я кончусь.
Подруга посмеивается понимающе.
— Ну, в целом… критическая точка ведь миновала?
Поджимаю губы. Глаза моментально увлажняются, наполняясь слезами.
Алёна говорит сейчас о тех двух беременностях, когда мне не удалось… когда я…
— Прости, прости! — произносит торопливо. Обхватывает мою ладонь, сжимая. — Прости, родная. Я не хотела. Я имела в виду…
— Ничего страшного, — отвечаю хрипло. Принимаю вертикальное положение. — Я не знаю, где критическая точка, на самом деле. Сейчас срок — самый большой из тех, что были. Это определённо внушает надежду. Но рисков слишком много. Возраст, осложнения в результате предыдущих непродуктивных беременностей… — механически выдаю заученный наизусть текст.
— Всё. Хватит, хватит. Я поняла. Не надо об этом, — говорит Алёнка строго. — Ты должна сейчас думать только о хорошем. Поняла меня?
— Я очень стараюсь.
Она ободряюще гладит мои руки. Тепло её ладоней пропитывает меня насквозь, успокаивая и принося равновесие.
— Что с квартирой?
— Ищу пока.
— Какие варианты?
— Пока никаких, если честно. То дорого, то неудобно. То без детей…
— А ваше агентство? Ты каждый день общаешься с кучкой риелторов! Неужели нельзя найти что-то более-менее подходящее?
— Мы в основном по элитке. Коммерческая недвижимость. Были варианты, но опять же, всё упирается в деньги…
— Мы тебя не гоним, ты не думай!
— Я знаю. Но дольше тянуть уже совсем неприлично. Сколько ваши покупатели ещё будут ждать?
— Ничего, другие найдутся.
— Нет. Такие условия шикарные. Грех упускать. На крайний случай… — невольно морщусь.
— Что?
— На крайний случай, вернусь к родителям. Если не подвернётся что-нибудь стоящее в ближайшие дни. Но мне хотелось бы самой, понимаешь?
— Конечно, понимаю! — горячо шепчет подруга. — Я сама была в такой ситуации. Извини, что так получилось…
— Не бери в голову. Это мелочи, — говорю твёрдо. — Главное, чтобы малыш был здоров, а с остальным я как-нибудь справлюсь.
Машенька начинает хныкать.
— Всё, всё, — воркует над ней Алёнка. — Сейчас искупнёмся по-быстренькому. И байки. Даа?
Подхватив малышку на руки, уходит в ванную.
Под шум льющейся из крана воды лежу на кровати, уставившись в потолок. Глажу живот мягкими круговыми движениями.
Больше всего на свете мне хочется почувствовать, как он шевелится. Ощутить, наконец, что внутри меня растёт жизнь…
Говорят, что первое шевеление напоминает лопающиеся в животе пузырьки воздуха. Я всё время прислушиваюсь, замирая от страха. Боюсь пропустить этот чрезвычайно важный для любой матери момент.
Звук открывшейся двери заставляет меня приподняться.
Замираю, шокированная. На пороге комнаты стоит… Серёжа. В руках — рация радионяни.
В полном молчании смотрим друг на друга. Я жадно пробегаю глазами по его лицу, фигуре. Кажется, похудел? Он как будто стал суше, мускулистее. Привычная мне борода сменилась лёгкой щетиной, подчёркивающей остроту черт знакомого до боли лица. Механически отмечаю бледность его щёк, сведённые на переносице густые брови. На фоне оранжевого цвета футболки его кожа кажется мертвенно-серой.
Он, молча, не здороваясь, делает несколько шагов вглубь комнаты. Осторожно кладёт рацию на комод.
Всё так же, не произнося ни слова, шагает спиной назад к двери. Смотрит на меня при этом безотрывно.
Слова застревают где-то в горле. Приоткрываю рот, пытаясь сказать, но не выходит. Порывисто выдыхаю. Не знаю, чудится ли это мне, может это взбесившиеся гормоны, но… Серёжа как будто отвечает мне точно таким же глубоким вздохом. Так бывает, когда долго сдерживаемый в лёгких воздух, наконец, выпускают наружу.
— Ириш? — голос Алёны из ванной.
Автоматически оборачиваюсь в сторону двери. В следующее мгновение опять смотрю на место, где секунду назад стоял Алёхин. Его там уже нет. А был ли?..
— Ириш?
Прокашливаюсь.
— Даа? Иду! — громко.