— Все указанные лица привлечены по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьями 58-один-Б, 58-восемь, 58-одиннадцать Уголовного кодекса РСФСР. Следственными материалами установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Я. Б. Гамарника в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли им шпионские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче-крестьянской Красной Армии, готовили на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и содействовали расчленению Советского Союза и восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.
Ульрих читал сухо, беспристрастно, как и подобает судье, творящему справедливое дело. Однако он умело, словно артист перед микрофоном, придает то усилением голоса, то едва заметной паузой и скороговоркой нужный оттенок.
Михаил Николаевич слушал его, и в нем все более и более нарастало возмущение, неприятие всей этой лжи. И тут же вспоминались просьбы следователей и прежде всего Ушакова молчать, признавать все ради снисхождения суда и конечного искупления. «Своим отказом от показаний следствия вы только усугубите положение, — наставлял его Ушаков. — Кайтесь и просите прощение».
«Молчать? Смириться с ложью?» Нет, это не в его правилах. Он откажется от всех показаний, отвергнет наговор и от себя, и от всех, сидящих рядом на скамье.
— Подсудимый Тухачевский! — вдруг слышит он голос Ульриха, уверенный, даже торжествующий. — Признаете ли вы свою вину?
Он встает, видит, как напряжены сидящие в зале следователи и в том числе Ушаков.
И взоры сидящих за столом членов Присутствия — вчерашних его боевых сподвижников — Буденного и Блюхера, Белова и Дыбенко, Шапошникова и Алксниса, Каширина и Горячева — устремлены на него. Они ждут: признает он обвинение или отвергнет? Многие, если не все, не верят тому, что огласил председательствующий. Не верят, но боятся не только в том признаться, но даже думать об этом: сразу угодишь в пособники врага, а то и соучастники.
— Все, что зачитано — ложь, — слышатся в наступившей тишине слова Тухачевского.
— Михаил! Что ты? — воскликнул Уборевич.
И сидящие на скамье подсудимых приходят в движение. Застывают от неожиданности следователи.
Заявление, однако, не обескураживает Ульриха. На его лице проскальзывает что-то вроде усмешки.
— Но ведь вы сами дали показания! Вот они. — Ульрих поднимает со стола серенькую папку. — С ваших слов записано. Везде ваша подпись.
— Все это вырвано силой.
— Уж не заявляете ли вы, что к вам применяли недозволенные приемы, пытки?
— Михаил, прекрати! — дернул его за гимнастерку Якир.
Михаил Николаевич медлит с ответом: он как бы оценивает ситуацию.
— Подсудимый Тухачевский! Я к вам обращаюсь: признаете ли вы свою вину?
— Признаю, — говорит он глухим, чужим голосом. И видит, как меняется в лице Ушаков, откидываясь на спинку кресла…
— Признаю, — отвечает Якир.
— Признаю… Признаю… Признаю…
Тухачевского обвинили в шпионской деятельности сразу на два государства. В архиве нашли документы, связанные с его поездкой в 1931 году в Германию под фамилией Тургуева. Тогда же пустили слух, что этот генерал Тургуев — шпион. Об этом донесли начальнику НКВД Ягоде. Тот прочитал шифровку, усмехнулся: «Это несерьезно. Сдайте в архив». Теперь этот документ извлекли из архива и обвинили Тухачевского в том, что он вел тайные переговоры с немцами.
Появилось еще одно обвинение: в 1925 году он, Тухачевский, встречался с польским шпионом Домбалем, передавал ему секретные сведения.
— Состоялась ли у вас с ним встреча? — спросил Ульрих.
— Да, состоялась, но только с Домбалем — главой Центрального Комитета Компартии Польши.
— Вы подтверждаете показания, которые давали на допросе в НКВД?
— Подтверждаю.
— Там же ясно указано, что Домбаль — польский шпион. Так, с этим все ясно. Теперь, подсудимый, ответьте на такой вопрос, — продолжал Ульрих. — Был ли у вас сговор по поводу отстранения Ворошилова от руководства Красной Армией?
Заседатели за столом насторожились. Многие считали назначение Ворошилова на пост наркома Обороны случайным. В военных делах разбирается с трудом, и слава первого полководца не что иное, как мыльный пузырь.
— Сговора не было, но военные руководители не желали мириться с его некомпетентностью в делах.
— Суд не интересуют качества, которыми вы наделяете товарища Ворошилова. Отвечайте: был ли у вас сговор против наркома?
— Сговора не было, высказывалось недовольство его руководством.
— А вот Уборевич говорил, что он намеревался поставить в правительстве вопрос о Ворошилове, а вы с Гамарником должны были на него нападать. И Гамарник должен был крепко ударить. Не так ли?
— Да, такой разговор был.
— Это не разговор, а сговор, а точнее — заговор, — подытожил Ульрих. — Только так, и не иначе можно квалифицировать ваши действия. Теперь, подсудимый, ответьте: разделяли ли вы взгляды лидеров троцкизма, правых оппортунистов, их платформу?
