Далеко за полночь внутри банка директора работу завершили. Вот так-то! У нас, в Советском Союзе, это коммунистическим субботником именовалось. У нас сам товарищ Ленин бревно в Кремле носил. Правда, молва народная говорит, что надувное. И ничего. Что, непривычно, господа финансовые воротилы? Непривычно. И как-то радостно. Любит человек, работу трудную завершив, сесть (пусть на стул, пусть на пол), высунуть язык, как пес утомленный, и на работу свою любоваться.
Есть на что.
Ближе к полночи жены директоров, встревоженные, в банке собираются. Удивляются. Никогда за мужьями своими такого трудолюбия не замечали. Внутри весь банк блестит-сверкает-переливается. Кто-то пива испанского привез бочонок малый. «Сан-Мигель». Святой Михаил по-нашему. Никому и уходить от своей работы не хочется. Выпили по-братски. Жаль, закусить нечем.
Расходиться пора.
— Сеньорита Анастазиа, где вы живете?
— Нигде.
— Как нигде?
— Так — нигде. На морском бережку. На камушках.
Посовещались директора перед отъездом, решили, что воровать в «Балерике» все равно нечего, да и не похожа сеньорита на тех, кто столы канцелярские в «Балерике» ворует.
— Сеньорита Анастазиа, у генерального директора за кабинетом комната отдыха, там диван кожаный. Если в таком здании на ночь не боитесь…
Настя уснула, как засыпала всегда: стремительным провалом. И тут же перед нею загремел стальной цепью страшный пес-волкодав, почему-то так похожий на Сашу Дракона. А она, Настя, пушистая белая собака, остервенело кусала его, требуя любви.
И он ей любовь дарил. Много и щедро.
Ринулись широкие народные массы поутру в «Балерику». Самое главное в банковском деле — доверие клиента и надежда на чудо. Нет, не вкладывает народ испанский денежки в «Балерику», нет у народа денег, по шесть месяцев зарплату народу не платят. Но все равно народ возле банка толкается. И внутрь заглядывает. По сторонам взглядами рыщет: а где же она-то сама?
А она спит на директорском кожаном диване за тяжелой, вчера от пыли выбитой шторой, которая закрывает ее от испанского солнца в чистом окне. Она обнимает во сне подушку и шепчет непонятные слова. Ее никто не тревожит. И она отсыпается за многие дни изнурительных чародейских занятий, за ночи на каменном пляже, за трудные дни беспросветных скитаний по душному городу.
Она проснулась уже к вечеру и долго не могла понять, куда же это ее занесло. Потом села на диване. Потянулась и зевнула сладко-сладко. Вспомнила сначала обрывки снов, потом — вчерашнее. Отметила, что в директорской комнате отдыха не все вычистить успели: корзина так и осталась бумагами ненужными забита.
Потянула урну к себе. В урне — письма. Вчера таких писем целую тонну выбросили:
Раньше банк эти письма вагонами рассылал. Теперь перестал — нет денег на расходы почтовые. Потому «Балерика» не рассылает писем своим бессовестным клиентам.
Разгладила Настя мятую бумагу. Прочитала еще раз.
Тут ее и озарило.
Она знала: в Париже цвет русской императорской гвардии собирается на Сен-Дени. В «Эльдорадо».
Есть мнение, что название говорит о многом. Этому не верьте. Название говорит не о многом, а обо всем. У хороших ресторанов — скромные названия. У самых лучших — совсем скромные. «Яр», к примеру. Но уж если красиво звучит, слишком красиво, — «Эльдорадо», «Золотое дно», «Монте-Карло», «Лос-Анджелес», — то можно не заходить, можно и так догадаться: грязный кабак, притон.
Но где, как не в грязном кабаке, собираться цвету бывшей российской императорской гвардии? Уж конечно, не в «Александре».
Она спустилась по стертым каменным ступеням под закопченные своды.
— Здравствуйте.
Ей не ответили.
— Мне князя Ибрагимова.
Бросили они на стол карты, и страшные обросшие морды повернулись к ней все разом. И расступились. У стены, за изрезанным ножом столом здоровенный мужик в потрепанной черкеске. На груди кармашки для газырей. Кармашки остались, а серебряные газыри пропиты еще в 1923 году.
— Слушаю вас, сударыня.
— Здравствуйте, князь. У меня дело.
Он только чуть склонил до самых глаз курчавой бородой заросшую голову и ухмыльнулся, кивнув в ее сторону:
— У нее дело!
И все ухмыльнулись.
— Я, князь, — Анастасия Стрелецкая.
Тишина в подвале зашуршала, сгущаясь.
— Графа Андрея Стрелецкого дочь?
— Да.
— И что бы вы хотели, сударыня?
— Я же сказала: у меня дело.
Он хмыкнул, и за ним все в подвале как бы выдохнули, зашевелились, как бы заговорили, слов не произнося. Тут же, однако, и смолкли.
— Дело. Ха! Какое может быть дело у дочери красного графа… Граф Стрелецкий пошел в услужение Совдепии… Надеюсь, красные его за это пристрелили.
— Его расстреляли, — глухо и отчетливо ответила Настя.
— Во! — торжествующе заключил бородатый, назидательно поднял вверх указательный палец и повторил: — Во!
