Покоя тем и мира, кто ушел.
Мы встретимся. Все будет хорошо.
В гильзу от АГС помещается 20 грамм
в данном случае — виски. Мы пьем без звона,
ветер с востока хлопает дверью балкона.
Пьем за тех, кто более не придет к нам.
Пьем за любовь, за свою мирную жизнь,
за наше большое будущее, поскольку все мы
относительно молоды;
неубедительнейшим «держись»
пытаемся поддержать друг друга на время.
Сентябрь начался, с востока идет гроза,
молчат минометы, автоматы притихли даже.
Один комроты, смотря на меня, сказал,
что мечтает увидеть женщину не в камуфляже.
Здесь земля отверженных,
нам уже от нее не деться,
ветер степной пахнет смертью, мятой и медом.
Мы пьем за любовь, за правду,
за счастливое детство,
пьем не чокаясь из гильз от гранатомета.
Хороших новостей больше не будет.
Хорошие новости отменили.
Октябрь наступает запахом гнили
и дыма. Листьев осенних груды
слипаются, мокнут под дождь ночной
и превращаются в перегной.
Перечеркнули. Похоронили.
В отчетах указано: нас не стало.
Хорошие новости отменили,
остался последний из всех каналов,
рекомендуют учиться смирению,
рекомендуют учиться принятию.
Полночь и водка, постель несмятая.
Что там сегодня? Мы не смотрели.
Нас отменили, и мы уходим
в небо, и октябри оставляем
тем, кто, возможно, будет свободен,
непобедим и непотопляем,
тем, кто родится сегодня и завтра.
Утро и ветер. Пельмени на завтрак.
Холодно, дымом пахнет в квартире.
Шаг за порог. Патроны в кармане.
Мы растворяемся в этом мире,
и этот мир становится нами.
В город пришли незваные. Стало тише:
голос и пенье караются по закону,
также не одобряются игры мальчишек.
В город пришли, и в городе стало сонно.
Город стал ноябрем и запахом дыма,
через который ветра иногда обнажат
абрисы старых домов, где сто лет назад
мы хохотали и целовали любимых.
В город пришли незваные, люди в черном,
тени из-за холмов, страшилки из детства.
И затаился город, и хлынули горлом
клочья тумана, глушащие грохот сердца.
Город притих, себя обхватив за плечи.
Встали часы на период полураспада.
Только трава и листья упорно шепчут:
«Мы вам не рады. Мы вам не рады. Не рады».
«Мы вам не рады», —
асфальт говорит беззвучно.
«Мы вам не рады», —
на стенах домов проступает.
С северо-запада туча идет слепая,
город припал к земле, больной и измученный.
«Мы вам не рады», —
молчит обезлюдевший дворик,
где рисовали мы солнце и классики в детстве.
Светится город через туман и горе.
Мой Арканар, мой Харьков, моя Одесса.
Проходили эпохи, генсеки, цари,
разгоняйся же, ветер, и пламя — гори,
саранча проходила и плыли века,
и текли времена, как большая река.
Оставались земля и деревья на ней,
деревянные домики между дождей,
оставалось сплетенье размытых дорог,
оставались сады, что никто не берег,
одичалые яблоневые сады,
оставались старухи да их деды,
потемневший портрет да икона в углу,
черный хлеб да похлебка из лука к столу.
Перемешаны чудь, татарва и мордва,
разгорайся, огонь, разрастайся, трава;
все цари да чиновники тенью пройдут,
ну а мы–то навеки останемся тут,
от курильских морей до донбасских степей
в эту землю врастем и останемся в ней.
И когда ты по черной дороге придешь
через мокрое поле и меленький дождь —
будет теплая печь, будет хлеб на столе,
и не спросят, какой нынче век на земле.
Григорий Егоркин (Челябинск)
Мы тащили его сквозь зелёнку —
Не балетных калибров мужик.
А по веткам и стеблям вдогонку
Вжик...
Вжик...
Балки, взгорки, подъёмы и спуски...
«Я живой?» «Не несли, был бы труп».
У сержанта под драной разгрузкой
Хлюп...
Хлюп...
Тянем ношу — траншейное племя,
До смертельной свинцовости рук.
Автоматным прикладом о темя
Тюк...
Тюк...
Прикипели к лопаткам тельняшки,
Льёт напалмовым жаром июль.
Пять минут передыха. Из фляжки
Буль...
Буль...
В догонялки играем иль в прятки,
У косой вырываясь из лап?
Лишь из мокрой насквозь плащ–палатки
Кап...
Кап...
Но всему есть конец. Есть он даже
У клубка еле видимых троп.
Бруствер... Бэтэр...
Блокпост... Вроде, наши.
Всё.
Стоп.
Вон палатка с крестом — где черешня,
Там дырявых берут на постой.
«Ну, покеда! Живи, дээргэшня[1],
Лет
Сто».
Подымили с лепилами трохи.
А в палатку ушли доктора,
Он глаза приоткрыл, и на вдохе:
«Спа...
Бра…»
Какой же фартовый ты, зёма,
А мне вот везения ёк.
Укрыли тебя чернозёмом,
Меня положили в песок.
Спасибо, не в шлак и не в глину
Спустили под Сорокоуст,
Тебе на могилку — рябину,
А мне — можжевеловый куст.
Понятно: любого обида
В такой ситуации ест!
Тебе — со звездой пирамида,
Мне в ноги — обструганный крест.
Пока на них нету табличек,
Таблички попозже прибьют.
Мне — пара подвявших гвоздичек,
Тебе — пять венков и салют.
Грошовые тонкие свечи
Сгорели почти до нуля.
Тебе — многословные речи,
Мне — краткое «пухом земля».
Но это пустое — и точка —
Как лужица воска в горсти.
Рябина, ограда, цветочки...
Ты, главное, братка, прости!
Любая земля не перина,
По совести если судить.
Прости, коли слышишь, за мину,
Что я не сумел разрядить.
Недолго ты болью был мучим,
Меня ж бинтовали дня три.
Такой я вконец невезучий,
Нет фарта совсем.
Хоть умри.
Ну кто у них выведать в силе,
Чей это в углу автомат?..
