—Что ты к нему пристал? — наконец не выдержал еще один мальчишка, шагавший впереди на нашей цепи. — Не видишь, он потерял себя.
Что означает «потерял себя», понятно, но неужели он не понимает, чем это грозит Пауку. Так и спросила.
—Он же не выживет.
—А тебе что? — так же равнодушно поинтересовался тот. — Заботься о себе лучше.
—Вот потому ты и раб! — разозлилась я. — Заботишься только о себе, а когда тебя схватили, никто не позаботился о тебе!
—Я и говорю, каждый за себя.
—А я не хочу так! Я человек! Человек, а не чудовище! — давний спор с собой прорвался наружу, но был в корне задавлен ударом плети по спине. Не сильным, но чувствительным. Впереди идущий парень хмыкнул, но тут же тоже получил удар плетью и вскрикнул.
—Заботься только о себе, — ядовито прошипела я и снова повернулась к Пауку, старательно пытаясь привести его в чувство, заставить хоть на секунду выйти из этого его состояния равнодушия ко всему. Так увлеклась, что даже про цепи забыла и что идти в них неудобно.
За ужином его пришлось кормить чуть ли не насильно. К нам приблизился тот парень, что призывал думать о себе.
—Не хочет есть, давай вместе съедим его долю, — предложил он. — Все равно не выживет, видал я таких.
—Только посмей прикоснуться к его еде, и я так закричу!
Видно он всерьез опасался привлечь внимания надзирателей и поспешно ретировался, бубня себе под нос ругательства в мой адрес. А я ведь все слышала. Придвинулась к Паку и с размаху, насколько позволяли цепи, влепила ему пощечину, потом еще одну.
—Да приди ты в себя уже! Тряпка ты или мужчина?! Чуть трудности и уже расклеился! Я не могу, я такой гордый! Тьфу, смотреть противно! Ешь давай! — И сунула ему прямо в рот кусок черствого хлеба с небольшим кусочком вяленого мяса.
Паук ошарашено дернул головой и испуганно покосился на меня.
—Ты чего это, Ларс?
—Это ты чего? Я, между прочим, младше тебя! Это ты должен обо мне заботиться как старший товарищ! А ты что делаешь? Тряпка, червяк, жаба болотная, скулик склизкий!
От каждого моего оскорбления, произнесенного свистящим шепотом, Паук моргал и даже попытался отодвинуться подальше. Куда он денется с подводной лодки… точнее с цепи. Я снова ухватила его за ворот рубашки и встряхнула.
—Ну как? Пришел в себя? А теперь ешь и говори.
—О чем? — кажется, бедный парень совсем сбит с толку.
—О чем хочешь. О себе, о родителях, о рассвете над рекой, в конце концов. Ты, например, пробовал сочинять стихи?
—Чего? — Он что, решил, что я с ума сошла? Вон как пятится. Ну и пусть, по крайней мере, из взгляда исчезла пустота.
—Стихи. Такие рифмованные строчки, говорят, они еще звучат красиво, но это если поэт хороший попадается. Если плохой, то лучше его сразу прибить, чтоб и сам не мучился и других не мучил.
—Я не поэт! — Ого, а он испугался. Я хихикнула.
—Вот и хорошо. Значит, твоих плохих стихов слушать мы не будем.
Мы проговорили еще часа два прежде, чем заснуть. В основном ни о чем. Я не пыталась получить информацию, главное было заставить Паука говорить, чтобы он хоть на миг позабыл о своем положении, чтобы ожил. Немного рассказала о себе, в основном какие‑нибудь забавные истории, адаптируя их к этому миру. Понимала, что лучше бы нам выспаться перед завтрашней дорогой, но так же понимала, что если не разворошить Паука сейчас, когда она начал более–менее оживать, то завтра сделать это будет намного сложнее. И что, спрашивается, я с ним нянчусь? В конце концов, он старше меня! И я девочка! Правда, он об этом не знает. Уж не влюбилась ли я? Задумалась. Наверное, нет, просто этот парень мне чем‑то симпатичен. А может это и есть любовь? Я ведь не знаю, что это такое. Дома поговорила бы с мамой… мама… где она? Как они там с папой? Так, не думать об этом, если еще и я расклеюсь, то это будет точно конец.
Кажется, зря я замолчала, Паук опять собрался уйти в себя. Пришлось встряхнуть. Ну чего же я с ним нянчусь, а?
