Я втянул в себя желе из пакетика и вытер губы ладонью.
– Наверное. Попал в вертолете под выброс, ну и тот на него вот так вот экзотично подействовал, как на Стукача тогда.
– Может быть. – Пригоршня выбросил в пролом на месте дверцы справа от меня обертку рыбного брикета и добавил: – Это турист-охотник был.
– Кто-кто?
Он улыбнулся с чувством превосходства.
– А ты не слышал про них, а? Ты как этот… моллюск в раковине, Химик. Улитка. Забился туда и сидишь, артефакты только свои перебираешь, когда добудем, копаешься в них, света белого не видишь. Про потерянный взвод не знал, про Картографа тоже и про туристов, оказывается.
– Ну так что, я просто внимание не распыляю на всякую фигню. Зато по артефактам я специалист.
– Да не фигня это, раз они нам помогают, сведения эти. Короче, в последнее время стали у нас появляться такие вроде как туристы. Видно, на Кордоне где-то дырка возникла основательная, с военными из какого-то лагеря удалось столковаться. Теперь вот впускают в Зону охотников на мутантов. То есть не таких, как мы, которые тут живут, ну и денежку потихоньку зарабатывают, а именно туристов: прилетели, псов с кабанами постреляли и назад с трофеями. А то и на контролеров иногда охотятся или на кровососов, представляешь? И я слышал, что недавно эти люди, которые такой вот туристический бизнес здесь открыли, стали новую услугу предоставлять: охота с вертолетов. Так вот это, может, такой вертолет, а? То ли с охотником, то ли с инструктором, испытательный еще.
– Может быть, – согласился я. – Главное, что вертолет этот нам достался. Как там топливо?
– Пока хватает.
Мы замолчали, переваривая содержимое пайка. Под приборной доской между креслами висел обрамленный пластиковой рамочкой портретик мужчины в хорошем костюме. Имиджмейкеры заставили его сделать лицо человека, который собрал волю в кулак, приготовившись одной силой мысли решить все проблемы государства; мне, впрочем, оно больше напоминало лицо того, кто только что ограбил киоск, увидел выруливающий из-за угла ментовский патруль и теперь напряженно размышляет, сдаваться или все же попробовать убежать.
– Экий он у вас кривоватенький, – жалостливо сказал Никита, тыча в портрет носком ботинка. – Наш красавец… того… представительнее будет.
– Так после вашего прошлого гоблина любой Василисой Прекрасной покажется.
– Не, ну все же…
– Пригоршня, они оба – одинаковые восторженные обезьяны, – сказал я. – Ради своих интересов нас друг с другом стравили и конопатят нам мозги через телек, газеты и прочее радио.
– Да мы ж сами их таких и выбрали.
– Выбрали, потому что нам таких подсунули. Все равно не из кого выбирать, там все моральные уроды.
Он возразил:
– Ну, это ты преувеличиваешь.
– Не-а. Там все так выстроено, что приличный, хороший человек на самую вершину залезть не может. То есть система такая образовалась со временем сама собой: чтобы сделать в политике карьеру и стать по-настоящему крутым, надо иногда совершать неблагоприятные поступки, а иначе не продвинешься. Политика – это среда такая, которая нормальных людей из себя выталкивает, как вода пенопласт. Так что порядочный человек просто не попадет в то, что называется «высшим эшелоном». Это теоретически невозможно, понимаешь, ну все равно как ты под водой дышать без акваланга не сможешь.
Мы, нахмурившись, глубокомысленно размышляли о судьбах государств и всего мира. Я сказал:
– Вообще настоящим мужчинам после сытной еды положено, конечно, о политике поговорить, но давай не будем о грустном. Смотри, как здесь тихо, покойно, так расслабься и получай удовольствие.
Крепко держась за край проема на месте выломанной дверцы, я высунулся и поглядел вниз.
– Ну что? – спросил Никита.
– Слушай, теперь вообще ни черта не видно. Где это мы находимся?
Теплый ветер бил в лицо, трепал волосы. Под вертолетом была только желтая муть, песочная дымка – больше ничего. Приоткрыв дверцу со своей стороны, Пригоршня тоже посмотрел вниз, затем по сторонам.
– Вроде раньше склон был виден, – произнес он растерянно. – Еще ж недавно совсем, когда мы только жратву нашли и поесть собрались. Куда оно все подевалось?
Мы крутили головами, высовывались и приникали лбами к колпаку: нет, вертолет купался в сплошной желтизне, и, кроме нее, вокруг больше не было ничего.
– Но мы все еще поднимаемся, точно! – заверил меня напарник. – Вот же я по приборам вижу…
Я возразил:
– Так, может, не надо дальше? А то будем так лететь и лететь сквозь эту мочу, пока топливо не кончится.
– Да не может туман этот вечно длиться! Как так? Не верю я в это, чепуха какая-то, не верю! Должен он скоро закончиться, что-нибудь увидим и тогда решим…
– Ты не Станиславский, чтоб верить или не верить, – перебил я. – Пусть не вечно, но ты ж видишь: со всех сторон одно и то же, и если это еще какое-то время будет продолжаться…
В это мгновение мир перевернулся вверх тормашками.
