Он ссыпался с песчаного откоса к дороге и близко, на обочине, увидел убитого. Тот лежал лицом вверх, раскинув руки и ноги, обгорелый, с остатками истлевшей одежды, которая клочьями прилипла к мокрому телу. Лицо его было похоже на сочную румяную котлету, в которой, запеченные, без зрачков, костяные, как у вареной рыбы, белели глаза. Он был в волдырях, сочился сукровицей. В промежности, среди раздвинутых ног, все выгорело до глубокой черной дыры, словно в паху у него хранился порох, оставил после себя горсть жаркого пепла.
Белосельцев обошел тело и уперся в танк, теплый, окисленный, весь в едких зловонных дымках. Орудие наклонилось вниз. Люк был распахнут, и из него по пояс высовывался танкист. Лицо его сгорело до костей, радостно, жутко белело зубами. Его обугленный мундир, сочный от жира и крови, напоминал облачение мумии, пропитанное маслянистым бальзамом. Он воздел две руки, словно сдавался, но у рук не было кулаков, они утончались, как обгорелые головни.
Ангольские солдаты спрыгивали в нутро транспортера, оттуда донеслись крики, стоны, короткая очередь. Из бокового люка вылез длинноногий ликующий солдат, держал в охапке трофейный автомат, полевой бинокль и нарядный хромированный термос.
В соседнем транспортере, из которого, как из печи крематория, валил густой дым, в раскаленной глубине потрескивали патроны. Дым был едкий, жирный, и Белосельцев, обходя машину, зажал ноздри пальцами.
Белосельцев шагал по дороге, среди дымящих, выгоревших коробов, и повсюду были разбросаны выдранные с корнем колеса, карданные валы, обломки двигателей, скрученные лепестки металла. Казалось, здесь побывала огромная голодная собака, разорвала падаль, разбросала по сторонам мослы с остатками плоти.
Повсюду лежали убитые. На спине. На животах. На коленях, уткнувшись лицом в песок. В позе эмбрионов, поджав к животу ноги. И не было раненых. По дороге шумно, многолюдно расхаживали ангольские солдаты. Слышались одинокие, добивающие выстрелы.
Белосельцев задыхался от смрада. Вонь горелой резины, бензина и окисленной стали была смешана с запахом жареного мяса. В туманном воздухе, над раскрытыми люками, над перевернутыми орудиями носились прозрачные тени, словно души убитых. Вместе с воздухом влетали в его легкие, проникали в кровь, устремлялись в кости, желая обрести потерянную плоть. Вселялись, как будущие болезни, чтобы позже изъесть, изглодать его тело, проточить насвозь органы, свести с ума, излиться старческими слезами и гноем. Он кашлял, выплевывал, выхаркивал залетевшие в него души. Чувствовал горькое жжение в горле.
Мимо проходила щуплая горстка пленных. Оглушенные, раненые, с ожогами на лицах, они ковыляли по обочине, подгоняемые черными автоматчиками. Белосельцев заметил белобрысого голубоглазого солдатика с перебитой рукой. Он поддерживал окровавленный локоть. Проходя, умоляюще взглянул на Белосельцева.
В кювете двое солдат обыскивали убитого офицера. Выворачивали карманы, сдергивали с шеи золотую цепочку, расстегивали на запястье тяжелый желтый браслет. Оглянулись на Белосельцева, приветливо помахали, показали трофейную авторучку.
Белосельцеву казалось, что весь он пропитан слизью, клейкой, вязкой жижей. Приклеивались к дороге подошвы. Слипались в башмаках пальцы ног. На губах, на веках была клейковина, состоящая из тягучих волокон. Этот клей был выварен из зловонных костей и желтого пахучего жира. Им были смазаны корни волос, подмышки, промежность. Он задыхался от смрада. Словно побывал в горячем кишечнике огромного вонючего зверя, который отрыгнул его обратно на дорогу. Шел, покрытый перламутровой вонючей слюной.
Среди обгорелых машин стоял уцелевший командирский транспортер с антеннами связи. На пятнистой броне лежал майор, быть может, командир батальона, в камуфляже, свесив руки, с пулевым отверстием на белом лбу. Над ним возвышался молодой анголец, воздев «калашников», выпускал в воздух длинные победные очереди. На эти очереди сбегались другие солдаты. Обступали транспортер, похлопывали по броне сильными ладонями, нащупывали среди листовой брони гудящие, гулкие участки. Колотили в них, как в тамтамы. Другие начинали притоптывать, пританцовывать. Складывались в хоровод, который плавно покачивался, окружал транспортер, двигался по песку, выбивая из него тучки пыли. Ахающая, клокочущая, стенающая песня победы понеслась в прокопченное небо. В хоровод вливались все новые люди, вплетались все новые голоса. Начальник штаба затоптался, закачал бедрами, двинулся вокруг поверженной машины. Комбриг приподнял руку с золотыми часами, часто затопотал, волнообразно задвигал плечами и бедрами, торжествуя над мертвым врагом, вознося хвалу незримому богу, что витал над рыжей горой, в голубом африканском небе, даровал своему народу победу.