— Я часто здесь обедаю, — уже за столом рассказывал директор. — Когда командир ест из одного котла с бойцами, это действует лучше всякого контроля. Всегда вкусно, всегда сытно. Голодный боец — наполовину боец, а боец сытый стоит насмерть. Но и контроль, конечно, тоже имеется, санитарные врачи хлеб не зря едят.
И борщ, и макароны по-флотски были вполне доброкачественными. Не хуже, чем на «Седьмом небе». Только порции побольше.
— Что ж, ребята, было интересно с вами поговорить, а теперь извините — работа, — директор встал, и, кивнув на прощание, бодрым шагом пошел к выходу.
— А коньяк? — журналист не сказал вслух, но печальные глаза выдавали тайную боль.
Но тут подошла Никитишна, и протянула два свертка, один журналисту, другой, секунду подумав, мне. Видно, выбирала между мной и Антоном. Антон с виду посолиднее, и старше, и крепче, но я, видно, ей глянулся больше.
— Это от Каборановска, на дорогу, — сказала Никитишна.
Я поблагодарил.
И мы вышли под темнеющее небо.
Пора отправляться назад.
«Москвич» взял резво, и вскоре оторвался от нас. А я вёл неспешно, шестьдесят пять километров в час. Всё-таки не летняя дорога. Да и куда спешить?
— Что это было? — спросила Ольга.
— Это была увлекательная, познавательная и полезная поездка, — ответил я, поймал взгляд Ольги и улыбнулся, мол, подожди, не дорожный это разговор. Антон хоть и свой парень, но лишнего ему слышать не нужно.
— Нет, что тебе дали? В свертке?
— Полагаю, коньяк и конфеты. Антон, будь добр, посмотри, пожалуйста.
Антон зашуршал бумагой.
— Так и есть: бутылка грузинского коньяка и две коробки конфет. Чернослив в шоколаде и зефир в шоколаде, — уточнил он.
— Ой, мальчики, давай делиться: вам коньяк, нам конфеты! — предложила Лиса.
— Я не против, а ты, Антон?
— Да мне вообще…
— Тогда передай, пожалуйста, конфеты дамам, а коньяк возьми себе.
— Всю бутылку?
— Ну, а как иначе? Бутылка пополам не делится.
— А ты?
— Не пью я коньяк. Я боржом пью, спасибо Грузии. И чай.
— Грузинский?
— Номер тридцать шесть. Очень неплохой чай. Впрочем, я не знаток.
— Бедный Чижик, сражался, как орёл, а в итоге будет пить грузинский чай, — поддела Лиса.
— Кстати, о птичках. Радиостанция «Ворон» — не перебор ли? — спросил я.
— Этих радиохулиганов в Чернозёмске развелось — хоть на продажу вези. Шарманку соорудить — дело простенькое, деталей на три рубля. А если на лампе ГУ передатчик собрать, на рогатой, то и на сорок-пятьдесят километров доставать будет. Правда, таких умельцев быстро вычисляют.
— И что тогда?
— Штрафуют обычно, пятьдесят рублей по первому разу. И аппаратуру конфискуют. Радиолу, магнитофон…
— Ты, чувствуется, знаком с вопросом.
— В школе было дело… У нас в классе этим Валерка Трибурт увлекался, а я так, с краешку.
— И что, конфисковали?
— Нет, я больше слушал. А, мура все это. «В Москве ночные улицы в неоновых распятиях…»
— Мдя…
И дальше мы ехали молча. Молодая луна висела над горизонтом, звёзды потихоньку проявлялись на темнеющем небе, а снежок всё-таки шёл. Не из туч, туч не было. Прямо из воздуха.
Я боялся увидеть в кювете «Москвич», но, видно, младокоммунарцы решили дотерпеть до города. Или шоферу не наливали. Или рискнули, но обошлось. Последнее самое верное — ну, мне так казалось. Вечер субботы, дорога пустая, да мы осторожненько…
В Чернозёмск въехали мы с востока, чиркнули по краешку, высадив Антона у остановки трамвая, и поехали дальше на север, в Сосновку.
У отца Ольги, Андрея Николаевича Стельбова, в Сосновке дача. Полагается по должности, он — первый секретарь нашего обкома. Однако Андрей Николаевич там показывается редко, преимущественно летом. Очень занятой человек, ему даже двадцать минут на дорогу жалко. В оба-то конца целых сорок минут, а день расписан по секундам. Мать у Ольги давно умерла, отец весь в работе, вот Ольга и пользуется дачей. Взрослой девочке нужно личное пространство. То пространство, где она чувствует себя свободной от присмотра. Хозяйкой. Хотя присмотр, конечно, есть: обслуга, случись что, тут же доложит Андрею Николаевичу. Обслуги два человека, Павел и Пелагея. У Павла и пистолет есть. На всякий случай. Хотя вряд ли: доступ на территорию дач ограничен: забор, милицейский пост и милицейские наряды патрулируют. То есть свои, знакомые люди хотят беспрепятственно, да вот хоть бы и всеобщий работник Андрюха, а лицо незнакомое непременно остановят, спросят к кому и по какой надобности, а то и позвонят, мол, тут к вам Семен Семенович Горбунков рвётся, говорит, друг. Пропустить?
