– Посмотри, нигде в России таких городов нет. Калининград – но там не уцелела так городская архитектура. Это же чисто западноевропейское чудо.
– Чудо, точно.
– И всем наплевать и перед европейцами не стыдно. Я был на последнем совещании городском. Они мне в лицо кричали: «Нам пох…» – «Это газета „Хельсинки Саномат!“» – «Нам пох…»
– Им действительно пох…
– Говорят, Выборг в какое-то утраченное наследие европейское занесли.
– Ну а толку?
– Юра, помоги.
– Ну, артисты, предположим, согласятся подработать. Но где деньги на интерьеры взять?
– Ну ты же на театр нашел.
– Андрей, ну ты же вроде умный человек.
– Ну представь. Сколько туристических автобусов. Как только мы создадим этот театр ужасов, они же все потянутся туда. И деньги потекут рекой. В Гамбурге очередь нужно с утра занимать. Я вот на немецком ни черта не понимаю, а и то так увлекся, что чувство времени потерял. Вышел, думал час. А нет, представление длилось три часа.
– Андрей, не будь наивным. Негде мне денег взять. Этот мой театр я через минкульт протягивал, там хитрожопые фонды и одноклассники по театральному училищу. А здесь что? Ты хоть понимаешь, что денег на одну постановку столько нужно, на весь этот свет, костюмы. Ты что, думаешь, этими билетиками все покрывается? Ха-ха-ха. Да у меня столько театральных премий международных, и все равно, если бы не этот дотационный насос, давно бы все по миру. Красивая идея. Театр ужасов в средневековом Замке. Постановочное действие, городская история злодейств. Трупы, встающие из гроба, наводнения, туристы мокрые. Да, наверное, само-то представление и окупилось бы. Но где взять начальный капитал? Ты к местным-то обращался нуворишам?
– Да, обращался. Они вот ресторан напротив Замка решили построить на месте бывших пороховых. Тоже идея неплохая. Еле уговорил двух манекенов посадить у входа. Русского солдата и шведского, с кружками пива. Не хотели. «Дорого», – говорят. Еле уговорил. Теперь это культурно притягательный объект. Автобусы с финнами постоянно. Оттуда хороший вид на выборгский Замок. Пусть любуются на ржавую кровлю с дырой.
– Говорят, на следующей неделе президент приедет, будет там ужинать.
– Да, я тоже слышал. Даже знаю, что корюшку заказал.
– А вот ты к президенту-то и подойди: «Господин президент, вон на ресторане какая кровля, с пластиком, вечная, а на Замке крыша провалилась. Вам же, наверное, стыдно?» Послушаешь, что ответит.
– Да кто меня-то подпустит к нему? Вон местный депутат, владелец этого заведения, вторую неделю кандидатуру согласовывает, чтобы поприветствовать.
– Ладно, Андрей, давай-ка ты посмотри мой моноспектакль. Думаю, тебе понравится.
– Когда?
– А прямо сейчас.
Внезапно свет погас, и Андрей оказался в полной темноте. И длилась темнота долго. Он уже стал дремать под тоскливые размышления о бесполезности своих усилий, когда в темноте появилась точка света. Она стала расти, набухать, как в замедленной съемке про растущий бутон цветка. Андрей увидел белое лицо человека, на которое падала тень от черной широкополой шляпы. Потом проступила из темноты вся фигура человека, одетого в забытую одежду – смокинг. Только рубашка на человеке была не белая, а черная. Двумя руками фигура опиралась на белую палку, с которой обычно ходят слепые, только ручка у палки была из желтого металла, скорее всего из золота. Человек, не поднимая головы, произнес:
– Вот и встретились.
– Кто вы? – неожиданно хриплым голосом выдохнул Андрей.
Он хоть и не видел лица полностью, но что-то неуловимо говорило ему, что лицо знакомо.
– Юра, ты, что ли?
Человек поднял голову, и они встретились глазами. Это был артист из клипа «Короля и Шута», известный артист, много играет в кино.
– Нет, это не я, – произнес человек.
Резкий свет белой лампы делал лицо его пронзительно белым, и оно как-то медленно, тягуче менялось. И Андрей понял: это не он, не тот носатый актер. Человек смотрел ему прямо в глаза и опять повторил:
– Вот и встретились.
– Да кто же вы? – почти спокойно произнес Андрей.
Он помнил, что находится в театре и смотрит моноспектакль, но лицо человека, артиста, было как-то удивительно и почему-то болезненно ему знакомо. Хотелось немедленно это понять.
– А ты помнишь то раннее летнее утро? Родители не разрешали тебе кататься на велосипеде далеко от дома, а ты укатился. Нарушил запрет. И укатился прямо по набережной и прямо к мосту, где и увидел меня. Помнишь?
– Да кто же вы?
– А сейчас поймешь. Помнишь эту отметину, эту дыру в крыше Замка, ты меня еще пожалел тогда.
– Помню, – срывающимся голосом ответил Андрей. – Помню.
Воспоминания шестилетнего ребенка властно вторглись в него. Боль от увиденного. Жалость к Замку как к раненому живому существу. Он весь задрожал и покрылся испариной. В голове пульсировала одна мысль: «Этого не может быть». Удар сердца, и опять: «Этого не может быть». И удар сердца. Это бред. Это может помнить только он, Андрей Новотерский, и никто другой. Это его воспоминания. Его, и никого другого.
– Кто вы?
– Кто? Известно кто.
