ДЖЕЙМС КАТАР спустил ноги с края кровати и потер затылок, на мгновение на него упала пелена депрессии. Он сидел обнаженный на смятых простынях, и запах секса оставался на нем, как грубые духи. Он мог слышать Эллен Барстад на кухне. Она включила радио, которое держала у раковины, и по маленьким комнатам булькала «Cinnamon Girl». Блюда звенели о чашки, ногти царапали мелодию песни.
ВЫБРАННАЯ ДОБЫЧА
Джон Сэнфорд .
1
ДЖЕЙМС КАТАР спустил ноги с края кровати и потер затылок, на мгновение на него упала пелена депрессии. Он сидел обнаженный на смятых простынях, и запах секса оставался на нем, как грубые духи. Он мог слышать Эллен Барстад на кухне. Она включила радио, которое держала у раковины, и по маленьким комнатам булькала «Cinnamon Girl». Блюда звенели о чашки, ногти царапали мелодию песни.
«Cinnamon Girl» не подходила для сегодняшнего дня, для этого времени, для того, что должно было случиться. Если бы у него была музыка, подумал он, может быть, Шостакович, несколько тактов из Лирического вальса из Джазовой сюиты № 2. Что-то сладкое, но задумчивое, с привкусом трагедии; Катар был интеллектуалом, и он знал свою музыку.
Он встал, поковылял в ванную, смыл трояна в унитазе, небрежно умылся и посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Отличные глаза, подумал он, достаточно глубоко посаженные для интеллектуального человека. Хороший нос, аккуратный, не мясистый. Его острый подбородок делал его лицо овальным, отражением чувствительности. Он любовался изображением, когда его взгляд скользнул к носу: целая серия маленьких темных волосков выбивалась из линии, где его нос переходил в щеку. Он ненавидел это.
Он нашел в аптечке набор пинцетов и осторожно выщипал их, затем взял пару волосков с переносицы, между бровями. Проверил уши. Его уши были в порядке. Пинцет был хорош, подумал он: не каждый день найдешь такой пинцет. Он возьмет их с собой — она не будет скучать по ним.
Сейчас. Где он был?
Ах. Барстад. Он должен был оставаться сосредоточенным. Он вернулся в спальню, сунул пинцет в карман куртки, оделся, обулся, затем вернулся в ванную, чтобы проверить прическу. Просто коснитесь расческой. Когда он был удовлетворен, он раскатал двадцать футов туалетной бумаги и вытер все, к чему он мог прикасаться в спальне и ванной. Полиция рано или поздно приедет.
Он напевал во время работы, ничего замысловатого: Бах, может быть. Когда он закончил уборку, он бросил туалетную бумагу в унитаз, нажал на ручку костяшками пальцев и смотрел, как вода смывается.
ЭЛЛЕН БАРСТАД услышала , как вода в туалете во второй раз смылась , и подумала, что его удерживает. Весь этот смыв в туалете был менее чем романтичен; ей нужна была романтика. Романтика, подумала она, и немного приличного секса. Джеймс Катар стал серьезным разочарованием, как и все немногие любовники в ее жизни. Все стремятся попасть на борт и бить прочь; никто особенно не заботился о ней, хотя они говорили, что были.
«Это было действительно здорово, Эллен, ты молодец — передай мне это пиво, ладно? У тебя отличные сиськи, я тебе говорил. . . ?»
Ее любовная жизнь до этого момента — трое мужчин, шесть лет — была бледным отражением экстаза, описанного в ее книгах. До сих пор она чувствовала себя скорее машиной для изготовления колбас, чем возлюбленной из «Песни песней Соломона»: Твои груди подобны двум олененкам, как двойняшкам олененка газели, пасущимся среди лилий. Доколе не рассеется день и не исчезнут тени, я пойду на гору мирровую и на гору благовонную. Вся ты прекрасна, моя дорогая, в тебе нет недостатка».
Где это было? Хм? Где оно было? Это то, чего она хотела. Кто-то, кто взберется на ее мирровую гору.
Джеймс Катар, возможно, выглядит не очень, подумала она, но в его глазах была чувственность и парящая жестокость, которые она нашла интригующими. Она никогда не была настойчивой, никогда в жизни ни на что не напирала. Но так как она стояла с руками в помоях, она решила подтолкнуть это. Если бы она этого не сделала, в чем был смысл?
Прошло время — с ее юностью.
Барстад был художником по тканям, который немного ткал, но в основном шил одеяла. Она пока не могла зарабатывать этим на жизнь, но ее доход от квилтинга рос месяц за месяцем, и еще через год или два она, возможно, сможет бросить свою основную работу.
Она нелегально жила в магазине в складском районе Миннеаполиса. Перед пространством был открытый отсек, полный стеганых рамок и ящиков для материалов. Заднюю часть она построила сама, используя гипсокартон и перегородки два на четыре: она закрыла туалет и разделила оставшееся пространство на спальню, гостиную и кухню. Кухня состояла из настольной электрической плиты и холодильника пятидесятых годов, а вместо столешницы на козлах устанавливались старые дверцы. И все это было прекрасно для художницы двадцати с небольшим лет, когда впереди были большие дела. . . .
Как отличный секс, подумала она, если он когда-нибудь выйдет из ванной.
ВЕРЕВКА БЫЛА в его куртке, скрученная. Катар вынул его и провел рукой по всей длине, словно пытаясь стереть с него всю историю. Восемнадцать дюймов в длину, он начал свою жизнь в качестве пускового троса подвесного мотора «Меркурий» — на одном конце все еще была резиновая рукоятка. Он думал, что веревка была с ним почти полжизни. Устранив путаницу, он аккуратно намотал ее на пальцы левой руки, снял катушку с пальцев и осторожно сунул ее в задний карман. Старый друг.
