На лугу возле мельницы была куча отбросов и сора, ее сваливали там мусорные фургоны. В месиве из тухлого мяса и гнилых овощей рылась свинья с поросятами. Они с жадностью уплетали яичную скорлупу, кости и угли. Здесь при свете ущербной луны в низком, все густеющем тумане Тарка и Белохвостка затеяли странную игру. Начала ее Белохвостка. Подняв перед Таркой фонтан брызг, она вышла на берег. Когда же он последовал за ней, Белохвостка помчалась вокруг луга, сначала в одну сторону, затем в другую. Она почти вплотную пробегала мимо Тарки, но ни разу не взглянула на него. Немного погодя выдры вернулись к речушке и принялись резвиться, точно пара дельфинов. Затем вместе вышли на берег и разбрелись в разные стороны. То удаляясь от реки, то опять к ней подходя, пролезая в квадратные ячеи проволочной ограды, они кружили по луговине, словно бесцельно, не узнавая друг друга, блуждали по невидимому лабиринту. Снова в воду — пить и охотиться за угрями, и снова к странной игре на лугу.
Каждый делал вид, что не замечает другого; выдры были счастливы тем, что они вместе, и старались вернуть себе острую радость первой встречи.
Делая седьмой круг по лугу, Белохвостка подбежала к поросенку; почуяв ее запах, тот вскочил, хрюкнул, заверещал, затем застыл. Десять черных рылец поднялись от аппетитных отбросов, перестали хлопать горячие ушки. Белохвостка двинулась дальше, и все поросята вскочили и с визгом пустились наутек. Матка, увесистая и осторожная свинья, с глазками, заплывшими жиром, съевшая в ту ночь, помимо двадцати фунтов прочей снеди, двух крыс и кота, вытянула пятачок и, переваливаясь всем телом, пошла на тревожный запах. «Ис-исс-исс!» — угрожающе закричала Белохвостка. Если бы свинья поймала ее, к утру от выдры остались бы одни кости, ведь она весила всего четырнадцать фунтов, а свинья — семьсот. Белохвостка призывно засвистела, и Тарка кинулся на свинью.
Семьсот фунтов живого веса вернулись от ограды с разодранными ушами, без кончика хвоста, а Тарка принялся жевать траву, хотя и не был голоден: он хотел избавиться от неприятного вкуса во рту.
Всю ночь над долиной носились стрижи так высоко в поднебесье, что даже совы не слышали их пронзительных криков. А когда на востоке стала разгораться золотая заря, стрижи тремя воронками полились вниз, к земле. Их узкие крылья со свистом резали воздух. Тарка и Белохвостка лежали на спине в мельничной запруде и смотрели, как птицы смыкаются в цепи и мчатся прочь, одни — вверх по долине, другие — к морю. Вдруг головы выдр поднялись, повернулись и вместе ушли под воду — их слуха достиг лай гончих в псарне на Пилтонском холме.
Днем Тарка и Белохвостка двинулись к реке по канаве, которая выходила из мельничного пруда. Вскоре травянистые склоны сменились цементными стенами, над которыми возвышались дома Бэрума — ряды окон и голубятни на крышах, где ворковали голуби. Те, что постарше, время от времени скашивали обведенные красной каемкой глаза на небо — подходила нора, когда из гнезд на неприступных скалах Кошельного залива и Геркулесова мыса и на красных утесах побережья прилетали сапсаны и кружили над крышами городка.
С насеста на ветке дерева у канавы выдр заметил петух и закричал: «Ку-ка-ре-ку!», гребень его налился кровью. Когда же снова взглянул в воду, он там ничего не увидел и громко сообщил курам о своем торжестве. Тарка еще не забыл, к чему в прошлый раз привел петушиный крик.
Канава прошла вдоль дороги, миновала кирпичный утес — одну из стен городской лесопилки — и повернула обратно у запертого колеса; вода низвергалась через шлюзный порог и по трубе устремлялась в губу. Был отлив. Тарка и Белохвостка проплыли над затопленными белыми цветами ложечницы к излучине, где лежал спиленный лес, и, выйдя на берег, стали искать убежища в дубовых бревнах. В то время как они пробирались по шероховатому стволу, пискнула крыса, за ней вторая, и скоро пищали уже все обитающие в штабеле крысы. Старый самец увидел Тарку и кинулся бежать, подав сигнал остальным — самцам и самкам без детенышей. Одни из них попрыгали в воду, другие скрылись в кладках досок, где тоже жили крысы; между хозяевами и пришельцами завязался бой. Все утро из досок доносился пронзительный писк, не заглушаемый даже громким звоном циркульных пил. Крыс услышали пильщики, и во время обеденного перерыва один из них пошел за своими хорьками [3].
Тарка и Белохвостка бок о бок лежали в пустом стволе дуба, свернувшись калачиком и тесно прижавшись головами. Дупло было сырое; в его щелях торчали скелеты мышей и воробьев, видевших Тарку еще малым выдренком. Были там и рыбьи кости, хранившие чуть слышный запах, но и они не вызывали у него воспоминаний. Осенью — выдра с детенышами уже давно покинула этот гостеприимный приют — дуб срубили, оставив в земле корни, отволокли на лошадях через луг и переправили вместе с другими деревьями на лесопильню.
