Таркволь обогнул дом и выбежал во двор, распугав кур и уток. Одна из наседок, хлопая крыльями, прыгнула ему на спину и принялась клевать. Тяжелый хвост выдренка взбивал позади пыль. Он стремглав влетел в свинарник, где лежала на боку свинья, а одиннадцать поросят-сосунков тянули ее за сосцы. При виде Таркволя поросята перестали сосать, все, как один, уставились на него, все, как один, заверещали и попрятались по углам. Свинья, слишком жирная, чтобы быстро подняться, пыталась укусить выдренка, когда тот, виляя всем телом, метался от одной стены к другой. Ужасный многоголосый рев звучал совсем рядом, а Таркволь все еще бегал по свинарнику в поисках лазейки. Свинья, не переставая хрюкать, встала, наконец, на ноги-обрубки и понесла свои колышащиеся телеса к дверям, разинув зловонную пасть, чтобы укусить только что вбежавшего Капкана. Визжа от ярости, хлопая щетинистыми грязными ушами, она выгнала выжлеца из свинарника, погналась за ним по двору и распугала всех остальных гончих. Таркволь выскочил за свиньей. Он успел выгадать какое-то время, прежде чем гончие снова натекли на след. Ярдов двести он пробежал по лугу, затем повернул, пролез сквозь живую изгородь из боярышника, взобрался на железнодорожную насыпь и двинулся вверх по холму. Он проделал около трех миль, укрываясь под деревьями и увешанным сухими стручками утесником. Иногда он жалобно пищал.
Собаки оставили людей далеко позади. Под конец вся стая, кроме отбившейся Бедолаги, пригнала выдренка обратно к железной дороге; он забрался в боярышник, сжался в комок. В кустах громким, скрипучим голосом «чекала» и трещала какая-то птица, с клювом, похожим на загнутый гвоздь. Это был сорокопут-жулан. Таркволь оказался возле его кладовой: на шипах боярышника были наколоты шмели, кузнечики и мыши-малютки. Мыши уже сдохли, но шмели все еще шевелились.
Таркволь выбежал из кустов за миг до того, как морда Данника ткнулась туда, где он только что прятался, но гончие перепрыгнули через низкую живую изгородь и догнали его — он не мог далеко уйти на коротких усталых ножках. Капкан схватил выдренка, встряхнул и подбросил в воздух. Таркволь тут же вскочил, ляская зубами и извиваясь, а собаки кусали его за бока и спину, дробили череп, ломали ребра, лапы и хвост. На ковре из золотистой кульбабы — этих маленьких подсолнечников наших лугов — собаки подкидывали Таркволя и снова роняли на землю, топтали, швыряли, грызли, рвали на части. Яростному рычанию терзающих жертву собак вторили пронзительные клики охотников, торжествующих победу. Таркволь сражался с с ними, пока ему не выбили глаза и не размозжили челюсть.
Покинув убежище в корневищах лиственницы, Тарка повернул вниз, к железнодорожному мосту, который был в двадцати ярдах оттуда; линия, проходя по насыпи и трем мостам, перерезала S-образную излучину с юга на север. Тарка плыл в тени деревьев под левым берегом. У моста рощица кончалась, за ней шел луг. Тарка поднялся, чтобы набрать воздуха, услышал рев гончих и снова нырнул. Миновал косяк кумжи, который стремительно кинулся в сторону при виде выдры, и двинулся дальше намного быстрее, чем во время обычных кочевок. В шестидесяти ярдах от моста у корней упавшей ольхи вынырнул на поверхность. Огляделся, не увидел ни людей, ни гончих и понял, что собаки скололись со следа. Подумал об убежище под дубом за следующим железнодорожным мостом и продолжил свой путь вниз по реке.
Там, где за излучиной русло реки вновь шло по прямой, береговой склон порос дубами до самого верха. Тарка нырнул и направился наперерез течению к пристанищу, о котором вспомнил, когда покидал лиственницу. Вход был под водой, так что терьеры попасть туда не могли. Два года назад гончие застигли там спящего отца Тарки. Сделав рывок хвостом, Тарка вплыл было в темную пещеру, куда свет проникал лишь из небольшой дыры сверху, но, понюхав вонючую масляную пленку — только накануне сюда вылили парафин, — повернул обратно к запруде.
Опять пересек реку, больше минуты прислушивался, укрывшись среди дикого ириса. На реке было тихо, шумела лишь падающая вода. То и дело поднимаясь для вдоха, Тарка медленно двинулся вниз за железнодорожный мост, к плотине, которая перегораживала реку. По рыбоходу низвергался каскад, но на самом бетонном водосливе слой воды был не толще, чем раковина улитки. Внизу, у решетки, возле протоки бетон был совсем сухой. Тарка спустился по водосливу, лег навзничь у заводи, распластал усталое тело под солнцем на теплом бетоне.
Он лежал и грелся больше часа, наслаждаясь шумом воды, падающей по рыбоходу и скользящей по откосу плотины.
