Есть в Сапотлане площадь, которая неизвестно почему носит имя Амеки.[2] Широкая мощеная булыжником улица, наткнувшись на стену, распадается на две. По ним жители выходят на маисовые поля.
Перекресток и дома с огромными воротами — это и есть небольшая площадь Амеки. И вот на площади однажды вечером, давным-давно, встретились случайно соперники. Здесь была замешана девушка. — Через площадь ездят повозки. Попадая в рытвины, колеса перемалывают землю, пока она не превращается в пыль, в пыль, от которой, когда дует ветер, щиплет глаза. Еще совсем недавно здесь стояла колонка: две водопроводные трубы с бронзовым краном и каменной чашей.
Первой пришла девушка с большим красным кувшином — по широкой улице, разделяющейся на две. Соперники направлялись ей навстречу, по боковым улицам, не подозревая, что случай сведет их у стены. И они, и девушка шли каждый по своей улице, словно по велению судьбы.
Девушка пришла и открыла кран. В то же мгновение на площади появились оба мужчины, и она знала зачем. На площади путь каждого обрывался. Мужчины пристально взглянули друг на друга, и ни один не отвел глаза. Они словно сказали друг другу безмолвно:
— Что смотришь, приятель?
— Хочу и смотрю.
Взгляды были красноречивы. Ни один не сделал и шага в сторону. И на пустынной площади, словно по уговору покинутой окрестными жителями, началась эта история.
Вода наполняла кувшин, а их переполняло желание драться. Только звук текущей воды нарушал тишину. Девушка лишь тогда закрыла кран, когда заметила, что вода переливается через край. Она поставила кувшин на плечо и в испуге едва ли не пустилась бежать бегом.
А те, кто ее жаждал, в крайнем нетерпении буравили друг друга черными зрачками, как петухи перед дракой. Уже поднимаясь на тротуар, на другой стороне улицы, девушка оступилась и кувшин с водой упал на землю и вдребезги разбился.
Это послужило сигналом. У одного был кинжал, у другого — мачете. И они, защищаясь плащом, принялись наносить друг другу удары. О девушке теперь напоминали только осколки кувшина да лужа воды.
Оба были молоды и сильны, и оба дрались не на жизнь, а на смерть. Тем же вечером все было кончено. Они остались лежать на земле, лицом вверх, один — с перерезанным горлом, другой — с рассеченной головой. Точь-в-точь петухи, которые дерутся до тех пор, пока не испустят дух.
Ночью на площади собрался народ. Женщины принялись причитать, мужчины обсуждали схватку. Перед смертью один из соперников все-таки нашел в себе силы сказать несколько слов — он спросил, убит ли другой.
Только потом все узнали, что здесь была замешана девушка. И тень осуждения пала на ту, что разбила кувшин. По слухам она никогда не вышла замуж. Окажись девушка хоть на другом конце света, молва о ней, приносящей несчастье, вероятно, пришла бы туда вместе с ней, а может быть, и раньше.
1952
С той минуты, как я принял условия, между мной и Богом все было решено. Я отказываюсь от своих намерений и сворачиваю все свои апостольские труды. Ада не одолеть, мое упрямство ни к чему не приведет, а то, чего доброго, даст обратный результат. Бог дал мне это понять с предельной ясностью, не дозволив и слова молвить.
С меня взяли обязательство вернуть назад моих учеников. Тех, ясное дело, что на земле. А тем, что в аду, придется ждать моего возвращения. Ведь вместо обещанного спасения я только и добился еще одного испытания — испытания надеждой. Так угодно было Богу.
Я должен вернуться туда, откуда прибыл. Бог не сподобил меня благодати, и я вынужден возвратиться в то состояние, в котором пребывал перед вступлением на ложный путь, то есть еще до рукоположения.
Разговор состоялся там, где я нахожусь с тех пор, как меня отобрали у ада. Это что-то вроде распахнутой в бесконечность кельи, которую почти целиком заполняет мое тело.
Бог нисколько не спешил со свиданием. Ничуть. Ожидание мне показалось вечностью, промедление заставило страдать больше всех прежних мучений. Боль, которая ушла, оставляет по себе в каком-то смысле приятные воспоминания. Мне предоставилась возможность удостовериться в собственном существовании и осязать края своего тела. Зато там я походил на облако, на чувствующий островок, чьи берега истаивают, растворяясь в каких-то безличных состояниях, — так что мне не удавалось разобраться, где я схожу на нет и перехожу в ничто.