Не смотри. Не смотри своими черными глазами. Все равно твой взгляд останется не до конца осмысленным. Падай. Падай, раскинув руки, представляя, что ты летишь. Все равно твое воображение не спасет тебя. Не бойся. Не бойся ничего. Все равно ты творила ужасные вещи - тебе не зачем бояться их теперь. Выдыхай. Выдыхай сигаретный дым в бесконечное пространство пустой комнаты. Все равно для меня ты - никто. Не бойся. Не смотри. Выдыхай сигаретный дым и падай.
========== Часть 1 ==========
Ленивое, ритмичное постукивание металлическим наконечником ручки по деревянной поверхности стола нервировало. Маленький человек с землистым, скуластым лицом пристально наблюдал за движением тонкой секундной стрелки, выделяющейся на фоне белого циферблата, отчего его почти бесцветные глазки беспрестанно двигались. Одной рукой он подпирал склоненную на бок голову, теребя между пальцев засаленную металлическую цепочку монокля, в другой держал тяжелую ручку. Каждый раз, когда металлический наконечник письменной принадлежности ударялся о деревянную крышку стола, человек прикрывал вечно слезящийся левый, практически слепой, глаз. Глядя на этого мужчину, можно было предположить, что он сам себя пытается ввести в транс — лицо его не выражало ничего, кроме беспросветной скуки и всеобъемлющей усталости. Наконец, стоило только толстой часовой стрелке сдвинуться на цифру двенадцать, дверь в кабинет маленького человека с противным, визжащим скрипом давно несмазанных петель, отворилась и на пороге возникла тонкая фигура совсем молодой женщины.
Женщина была облачена в серый комбинезон с темнеющими в некоторых местах крупными бурыми пятнами. Обе штанины давно обремкались, и сейчас свисали пыльной бахромой, подметающей грязный пол при хождении. На правом колене была небольшая дыра, но вместо белой кожи было видно лишь лиловый синяк, уродливо расползшийся, словно пятно от чернил, на остром женском колене. В левой руке она сжимала такую же грязную серую куртку, а локоть был наскоро замотан куском марли, уже успевшим пропитаться свежей кровью.
Маленький мужчина растянул тонкие, бескровные губы в ядовитой ухмылке. В бесцветных глазах явственно зажегся огонек безумия. Этот немец давно рассорился со своей головой, а совесть, и так находившая в зачаточном состоянии еще во время начала его преступной деятельности, давно умерла в страшных муках.
Хотя, может, не в таких страшных, как тот человек, пятнами чьей крови заляпана роба пришедшей подчиненной.
— Как все пр’гошло, мисс МакКинли? — поинтересовался он, с явным немецким акцентом, отчего названная не преминула скривиться.
Она извлекла из кармана комбинезона пачку сигарет и тяжелую, старую металлическую зажигалку, закурила, выпуская в потолок серый дым, противно забивающий легкие — курение дешевого табака удовольствия не приносило, но пересилить себя и отказаться от пагубной привычки сил не было. Тем более, когда после «работы» руки по локоть находятся в чужой крови и беспорядочно ходят ходуном — даже сигарету сжимать тяжело и больно. Бросишь тут, как же!
МакКинли задумчиво пожевала фильтр и поглядела на немца, ждущего ее ответа. Мужчина был глубоко неприятен ей, но за годы работы она насмотрелась на многих, кто с первого взгляда вызывал отвращение. В те редкие моменты, когда Профессор окончательно доводил ее до белого каления, она мысленно рисовала красочную картину — как сворачивает эту тощую щею, как с мерзким хрустом под ее сильными пальцами ломаются хрупкие шейные позвонки, бесцветные глаза закатываются так, что становятся видны белки с алой сеточкой полопавшихся сосудов. Или же, как под чужие ребра со смачным чавканьем входит блестящее, только что начищенное лезвие ножа, из чужого горла вырываются слабые предсмертные хрипы, изо рта протягивается тонкая кровавая струйка, а нож с характерным звуком проворачивается в ране, задетые легкие противно булькают, и ненавистный немец корчится в последних предсмертных судорогах. Но МакКинли не будет его добивать — она уйдет, оставив его извиваться на ледяном каменном полу, захлебываться в собственной крови и подвывать от жгучей боли в грудине и в распоротой плоти.
Но сейчас она все еще работает на него, при себе нет ничего, что можно было бы пустить в ход и убрать надоедливого Цета с дороги. Зато у немца есть Глок. Он хранится в верхнем ящике стола, и если только немец почувствует приближающуюся опасность — он выхватит оружие и накормит предателя свинцом, как если бы она сейчас была вражеским агентом, а не его личным орудием возмездия, пресмыкающимся перед его непоколебимым (пока, по крайней мере) авторитетом. Сегодня МакКинли уже выпотрошила один труп — приниматься за второй пока желания нет.
