— А как же обороняться? Ну-ка германец попрет, аль там австрияк... Или же турки завозятся снова.
— А в каждом селе пушки, пулеметы, на реках и озерах дредноуты.
Покатывались зеленые:
— В деревне и пушки. Это в хлеву, знать, с коровами рядом.
— Эх-ха-ха-ха...
— Го-го-го...
— Дредноуты... Да у нас в деревне речка — курицы зад свой не замочат.
— Будешь ты, скажем, Кроваткин, на лошадях на своих лес возить, а к телегам пулеметы...
— А ты на свидание к милке в броневике.
— Ха-ха-ха...
Выбрался из кустов Розов. Завалил в огонь охапку сухого хвороста — осветил себя. Крепкий, коренастый, в лакированных сапогах, галифе синие, кожаная куртка и такой же кожаный картуз с нависшим над переносицей поблескивающим козырьком. Лицо тонкое, красивое, под носом черные усики.
— А я вот, доктор, к примеру, не хочу жить в деревне зажиточным мужиком. Противно мне с навозом возиться, и в земле не хочу копошиться, словно бы червь дождевой. Потому-то и в бандиты пошел. Нравится мне эта жизнь. Сам всему хозяин — что хочу, то и делаю. Все вокруг под властью.
Насупился Фавст Евгеньевич и строго уже:
— Ленивых будут уничтожать обухом по голове.
— Но-но, — под смех процедил сквозь зубы Розов. — Ты, желтая гнида, нашуткуешься тут. А эти оболтусы пасти раскрыли, верят, дурачье. Меня-то сказками не купишь. Я сам духовную семинарию окончил: и географию знаю, и русский язык, и закон божий... Обухом маузера я тебя вот сейчас тяпну по башке да под плотину...
— Но, почтенные, — заныл испуганно доктор, — вы же сами просили рассказывать.
Зеленые вступились за него. Первым Васька Срубов:
— Занятно... Слушай да слушай.
И Оса тоже ругнул Розова:
— Мешает, что ли? Пусть чешет языком. Может, все так и будет.
Розов сплюнул в огонь. Взвалил на плечи мешок с соломой и, прежде чем отправиться в амбар, буркнул:
— Пусть чешет и бавкает. А я лучше посплю.
А доктор опять повеселел и снова завел о «преобразованиях на Руси великой»...
Теперь вот иной — весь корежится от трусости. Щелкая нервно пальцами, заговорил, и голос хрипел, рвался. Казалось, что он сейчас упадет на колени перед гостями из леса, будет о чем-то умолять.
— Вы же слышали, господа, что восстание происходило в Кронштадте. А сейчас, говорят, начались аресты бывших эсеров. Да и тех, кто какое-то отношение имел к ним. Моего знакомого врача дважды вызывали на допрос. Ждет третьего. Вещи спешно распродает. Как бы не конфисковали после ареста. А он на меня может показать, что я его знакомый. Придут, быть может, даже сию минуту направляются к моему дому, а в доме бандиты. То есть простите, Ефрем Яковлевич, вот и вспомнил отчество, — хихикнул угодливо доктор. — Я хотел выразиться — повстанцы в доме.
Что есть такая морская крепость Кронштадт, Оса слышал и раньше.
— А говорил, будто это в Питере восстали матросы, — обратился сердито к Симке. — Врала, значит, тебе, Симка, супружница Мышкова.
Симка повалился на кушетку возле шкафа с лекарствами и инструментами. Вытянул на полу ноги в желтых ботинках, на которых чернели шматки грязи. Собирался сплюнуть презрительно, но, заметив на себе умоляющий взгляд доктора, лишь глотнул шумно и убрал ноги под кушетку.
— Мне-то что, — отрывисто, в нос, — что говорила, то и я сказал. В Питере не был, не видал этих матросов...
— Это в Кронштадте восстали матросы, — пояснил доктор, все так же пугливо поглядывая на гостей, пощипывая пальцами коленки. — Только уже все кончено.
— Как кончено? — так и подался вперед Оса, и его охватила лютая тоска и страх. Показалось, что доктор ехидно ухмыльнулся на миг, во всяком случае желтое личико перекосило непонятной гримасой. «Радуется, видно», — подумал Оса, и ему захотелось натравить на доктора Симку. Представил, как хрустнет гусиное горлышко под лапищей тридцатилетнего верзилы, улыбнулся натянуто, выдавил с трудом:
— Вроде бы началось только.
— Уже в тюрьме главари, — тупо и уныло ответил доктор и отступил на шаг, заметив в глазах Осы ненависть. Прибавил тихо, едва не шепотом, оглядываясь почему-то пугливо на Симку: — Разве ж можно... Какой-то островок, а против вся Советская Россия... На что надеяться было.
Оса опустил голову — явственно разглядел грязные морщины на носках сапог. Подумал все с той же неослабевающей в душе тоской: «Вот те, Ефрем, и фаэтон со стеклянными дверями... Одна дверь осталась — туда».
— Может, у тебя кто-то есть из толковых людей против Советов, Фавст Евгеньевич? — спросил он, нисколько уже не рассчитывая на добрую весть. — Поговорить бы надо нам.
Доктор так и подскочил. Теперь он забегал по кабинету, размахивая руками, царапая ими то хохолок, то подбородок. И даже слов не находил, что ответить.
— Может быть, есть все же?
Доктора, наконец, прорвало. Он буквально завопил:
— Оставьте вы меня, господа, в покое. Я не имею отношения к политике. Мое дело лечить людей и только. Да и сам к тому же нездоров. Печень скудно источает желчь. Если у вас только это, то ничем помочь не могу...
И он даже отвесил прощальный поклон. Оса шаркнул сапогом, погладил руку.
