— Это у вас, у белых офицеров, все было просто: пулю в затылок и конец. А дальше лопать вино да в преферанс. Оттого и пробанковали царя.
Кроваткин тут сплюнул, дернул вожжи — лошадь нехотя двинулась прочь от избы.
— Пошел, давай, — толкнул Костю в спину Розов. Он оглянулся на Саньку и сказал ему наставительно:
— Не вяжись за нами, Санька, по следам. Не любим мы этого. Даже бывает, за ягодами идет мужик или парень, а раз по следам по нашим — решаем его как шпиона и агента. Понял это?
Санька не ответил, может, потому, что в дальнем конце деревни послышался долгий и отчаянный крик:
— Олька? Ольгушка! Да куда же ты, дочка? Олька...
Видно, женщина эта, мать Ольки Сазановой, бежала, потому что голос рвался, делился на части.
— Олька... Ольгушка... Да куда же?
— Ах, господи, — воскликнула тут девушка и прижала к себе узел, будто это была ее мать. — И правда, куда я, Вася?
Срубов шел и курил.
Костя шел следом опустив голову, держа руки за спиной, как и полагается арестованному. Думал он об окруживших его со всех сторон бандитах, вооруженных наганами, карабинами, винтовками. Почему столько злобы у них, столько ненависти к новой власти, к тем, кто стоит за эту новую власть, за Советскую Республику? Думал, ступая сапогами в колеи от колес, оставленные телегой, встречая лицом знобкие клочки тумана, путающие паутиной осинники вдоль тропы.
Страха не было. Только во рту странная сухость. Трудно было сглотнуть. Да еще сковала тело непонятная вялость. Вроде бы ткнуться головой в куст, уснуть тотчас же. Он вспомнил вдруг лето девятнадцатого года, родное село Фандеково, банду Озимова, налетевшую невесть откуда, в руки которой он попал, как и сейчас, по-глупому и случайно. Вспомнился чулан в доме сельского старосты-кулака, стенки, замазанные кровью избитых сельских коммунистов. И себя — тогда совсем еще юнца, только-только поступившего на службу в губернский уголовный розыск. Из окна того страшного чулана смотрел на небо, светлеющее быстро, слушал, как стучат копыта лошадей бандитов, уходящих из села, слушал торопливые выстрелы, от которых, как сейчас, тоскливо сжималось в груди.
— А не боится кузнец, — проговорил шагающий сзади Розов. — Может, и верно, не он палил.
— Выяснит это Симка, — не оборачиваясь, крикнул Срубов. Он вскинул голову — разглядывал что-то впереди. Там, внизу, заблестела в лунном свете гладь реки. Чернели кучами избы вдоль берега. — Коль признает кузнеца за агента, вот уж повеселимся. У Симки он задрягается, как кукла... — добавил, через плечо оглянувшись на Костю.
И снова холодом опахнуло лицо Косте. И снова стеснило в груди так, что не стало сил дышать этим туманным воздухом ночи.
— Симка его, пожалуй, пристрелит, — донеслось сзади. — В отместку. Ну, за это благодарить его будешь, кузнец. Быстро и без дряганья.
Костя не отозвался на этот раз — побоялся, что голос выдаст его волнение.
Они стали спускаться с горы, крутой, заросшей густо кустами ивняка. Ноги скользили на гладкой мягкой глине, и Костя вытянул руку, чтобы ухватить ветку.
— Но-но, — тотчас же окликнул Розов. — Держи лапы где положено.
Нет, страха не было, а тревога не оставляла. Вон Санька спросил: боится ли он, Костя, встретиться с бандитами. Как не бояться...
Это когда принимали в комсомол, председатель задал вопрос:
— Переживаешь, наверное, Пахомов, если идешь искать уголовников?
Он только улыбнулся ему и не ответил. Само собой понятно, что переживать приходится.
запел Розов. Оборвал песню сразу, как-то мечтательно произнес:
— Помню, с отцом по реке спускались в город на лодке, к архимандриту в монастырь. Через озеро плыли потом. А в монастыре благовест ударили к обедне. По воде такой ли гул, что селезенка дрожала. И жуть была... Заплакал даже.
Он засмеялся, прибавил уже грустно:
— Давно это, мальцом был. Верно вон Санька говорил, что, как раки, бывало, сцепимся... А ты, кузнец, где хоть познакомился с Клязьминым? Не в Красной Армии?
И он, не дождавшись ответа, довольно хмыкнул. Шагавший поодаль Мышков злобно бросил:
— Если Симка не признает его, что ж, так и отпустить голубка?
— Там видно будет, — ответил за Розова многозначительно Срубов.
Костя понял, что имеется в виду под этими словами. Так и так его живьем не выпустят. Или утопят, или расстреляют, и он невольно дернулся. И опять сзади жестко выкрикнул Розов:
— Еще дрягнешься — пулю тебе под шапку. Ишь, метит все время в сторону.
— Мне нечего метить, — ответил Костя, — безвинному-то.
— Безвинному, — хмыкнул опять Розов, а Срубов оглянулся, осклабился:
— С девками опольскими плясать захотели. С моей Олькой. Да я, кузнец, с Олькой-то в «стояцки» играл, а ты улещивать взялся.
Костя знал, что за «стояцки». Значило это: если парень вечер простоял с девушкой, закрыв ее шубой, пальто ли, наутро мог засылать сватов к родителям.
— Мне до Ольки нет дела, — проговорил он, шмыгая носом нарочно. — Искали инвентарь в деревне для работы, а по пути и на вечеринку.
