— По-видимому, все идет хорошо, сеньор Порриньо, — сказал метрдотель. — По крайней мере я не получал никаких тревожных известии. Ступай в бар, — сказал он своему подчиненному, заметив его желание поторчать в столовой. — Посмотрим, сеньор Порриньо, как вам понравится для начала potage champenois [71]. Он очень вкусный.
Сеньор Трехо с супругой уселись вместе с Бебой, вырядившейся в платье, недостаточно открытое, на ее взгляд. Вошедший следом за ними Рауль подсел к Пауле и Лопесу, которые при его приближении одновременно подняли головы и улыбнулись с отсутствующим видом. Семейство Трехо, пренебрегая изучением меню, принялось обсуждать новость о внезапном недомогании Фелипе. Сеньора Трехо была очень благодарна сеньору Косте, который любезно помог Фелипе, проводил его до каюты и вдобавок послал Бебу предупредить родителей. Фелипе сразу же заснул, но сеньору Трехо не переставала волновать причина этой неожиданной болезни.
— Просто перегрелся на солнце, дорогая, — уверял сеньор Трехо. — Весь день проторчал на палубе и теперь похож на вареного рака. Ты не видела, но когда я снимал с него рубаху… Счастье еще, что у этого молодого человека оказался крем, по-видимому очень хороший.
— Ты забыл, что от него ужасно разило виски, — заметила Беба, читая меню. — Этот мальчишка делает все, что ему вздумается.
— Виски? Не может быть, — сказал сеньор Трехо. — Наверное, выпил где-нибудь пивка, и все.
— Тебе надо будет обязательно поговорить с буфетчиком, — сказала сеньора Трехо. — Пусть ему не подают ничего, кроме лимонада и воды. Он еще слишком мал, чтобы распоряжаться собою.
— Если вы думаете, что вам удастся его приструнить, то глубоко ошибаетесь, — сказала Беба. — Слишком поздно. Со мной одни строгости, а ему…
— Прекрати, пожалуйста.
— Ну? Что я говорила? Прими я дорогой подарок от какого-нибудь пассажира, что бы вы сказали? Учинили бы дикий скандал. А вот он может преспокойно делать все, что ему заблагорассудится! Надоело! И почему я не родилась мужчиной…
— Подарки? — изумился сеньор Трехо. — Какие еще подарки?
— Никакие, — отрезала Беба.
— Нет, говори, дочка, говори. Раз начала, говори. В самом деле, Освальдо, я хотела поговорить с тобой о Фелипе. Эта девица, ну эта… в бикини, ты знаешь.
— В бикини? — сказал сеньор Трехо. — А-а, эта рыженькая девушка.
— Да, эта самая девушка весь день строила глазки нашему малышу, и если ты не заметил, то я мать, у меня на такие вещи чутье, сердце подсказывает. Ты не встревай, Беба, ты еще маленькая и не понимаешь, о чем мы толкуем. Ох эти дети, одно мученье.
— Строила глазки Фелипе? — сказала Беба. — Да не смеши меня, мама. Неужели ты думаешь, что такая женщина станет терять время на этого сопляка? («Вот если бы он меня слышал, — подумала Беба, — позеленел бы от злости».)
— Да, а какой такой подарок? — внезапно заинтересовавшись, спросил сеньор Трехо.
— Трубка, коробка табака и что-то еще, — сказала Беба с безразличным видом. — Наверняка стоит уйму денег.
Супруги Трехо понимающе переглянулись, и сеньор Трехо посмотрел в сторону второго столика. Беба исподтишка наблюдала за ними.
— Этот сеньор в самом деле очень любезен, — сказала сеньора Трехо. — Ты должен поблагодарить его, Освальдо, и сказать, чтобы он не баловал нашего малыша. Он принял такое живое участие, заметив, что бедняжке неможется.
Сеньор Трехо ничего не сказал, но подумал о материнском чутье. Возмущенная Беба считала, что Фелипе непременно должен вернуть подарок. Но тут подали langue jardinière [72].
