Жители Нехорошей квартиры еще спали. По всей видимости, салют слышала только я. В телефоне у меня было два поздравления – от мамы, новобрачной Елены Яворской, и от Жени Кольцовой, моей новой сестры Ж. Вчера мы стали не только родственниками, но и друзьями в фейсбуке, а просыпаются молодые матери рано. От старой сестры Ж. ничего не было, но я не расстроилась – выпью кофе и позвоню ей, не отвертится.
А потом позвоню Гойко Горановичу Петровичу, клубному менеджеру и саунд-продюсеру, и расскажу, в какой больнице лежит его папа. Может быть, мы сможем остаться друзьями, какой бы глупой мне сейчас ни казалась эта фраза.
– Привет! – сказал Гойко Горанович за моей спиной. – С днем рождения!
В кино, когда человека пугают, он роняет на пол вещи.
У меня в руках ничего не было, поэтому мне пришлось уронить себя. Я грохнулась на кухонный стул и сказала Гойко Горановичу:
– Спасибо. Спасибо, что живая.
Гоша (ну хватит же звать его Гойко Горановичем, да?) улыбнулся во всю свою преображающую лицо улыбку.
– Сделать тебе капучино? – спросил он.
– Нет, – покачала я головой. – Не выйдет. Молока нет. Кстати о молоке, ты только не волнуйся, твой папа…
– Я знаю, – мягко перебил Гоша. – Молоко есть, я принес. К папе поедем вместе. Если ты не против.
Я была немножко против. Мы, конечно, можем остаться друзьями, как я и планировала пять минут назад. Но желательно фиговыми друзьями, теми, что видятся раз в три года и обсуждают цены на бензин и погоду в Нурланде. Ничего личного, пожалуйста.
Гоша спокойно варил кофе и взбивал молоко. Открыл шкафчик и долго выбирал мне чашку. Взял самую большую, оранжевую, она от художника Шишкина осталась.
Пока я пила кофе, сидел и смотрел то в окно, то на меня.
На улице какая-то женщина кричала: «Ти-ма! Ти-ма!»
– Ты замечала, – спросил Гоша, – что все матери зовут своих детей в одной тональности? Той, в которой воет сигнализация.
И он очень похоже изобразил сигнализацию: ти-ма, ти-ма!
Я не ответила. Он ведь не наблюдениями пришел делиться, правда? Пусть выкладывает всю правду максимально вежливо, я пойду готовиться к нашей встрече через три года – собирать информацию о Нурланде и бензине.
– Допила? – безмятежно поинтересовался Гоша. – Теперь давай поговорим.
– Угу, – я поднимала ложкой пену из капучино и любовалась ею – как будто горка невесомых снежных хлопьев. Перевернула ложку – горка не падала.
– Только не здесь, – попросил он. – Пойдем на черную лестницу.
Белую лестницу. Белую, как молочная пена, и такая же радостная.
– Она закрыта. Тут выкладывай, – я старалась звучать безразлично. Давай уже. Казнить нельзя помиловать. Лейсан нельзя Козлюк.
– Я попробую открыть, – спокойно предложил он.
И я пошла за ним в некотором раздражении. Конечно, я пробивалась туда полчаса, а он сейчас дернет за веревочку – дверь и откроется.
Он ничего не дергал, просто толкнул ее. И пропустил меня вперед.
Белая лестница немного изменилась.
Исчез черный продавленный диван и появился новый, белый. Стены вместо бурых стали синими, а на полу лежал разноцветный вязаный ковер. И стол здесь теперь был, и книжные полки, а на них – Пруст, Данте, Бальзак и Карлсон в переводе Лунгиной, все знакомые, родные тома. У дивана утвердился торшер в большой модной шапке, а на тумбочке – зеленое растение в желтом горшке.
– Это мандарин, – сказал Гоша. – Его наши дети вырастили из косточки. Случайно. А вот тебе подарок лично от Тани, она вчера его закончила.
И Гоша поставил на стол новую карандашницу ручной работы – глиняную, голубую, с нарисованным серым попугаем. Гоша сгреб со стола десяток золотистых шариковых ручек и воткнул их в карандашницу. Они рассыпались солнышком.
– А книги от Анны Иосифовны? – догадалась я. Красивое солнышко, слепит глаза до слез.
– Угу, – подтвердил Гоша. – А коврик связала Дора Иосифовна. А стены красил Илюха – ты его даже застала однажды с ведром. А торшер прислал Боря – это младший брат люстры, видимо, – и он же выкрал твои запасные ключи, чтобы я мог сюда беспрепятственно входить.
Все понятно. Боря не умеет врать – даже чай тогда не допил для убедительности. Воровать зато умеет.
– А твой папа собрал стол? – предположила я.
– Нет, папа ничего не знал. Он бы меня выдал, простодушный же человек.
– Ну, тебя выдала Таня, – улыбнулась я. – Рассказывала, как ты к ней ходил и распространялся о сиреневых единорогах.
– Тем не менее ты ни о чем не догадалась, – возразил Гоша. – А супруги Подоляк меж тем помогали мне выносить старый диван, вносить новый и собирать стол. Материалы для которого Сергей, находчивый молодой человек, привез в чемодане из Ялты.
– У его папы там что, нелегальная лесопилка? – Я уже вовсю веселилась.
– Почему же, вполне легальный мебельный магазин. Небольшой. По крайней мере, Сергей клянется честью, что твой новый стол – из настоящего деревянного массива, а не из какого-нибудь ДСП.
– Демки они приехали записывать, – качала я головой. – Деревянненькие мои.
Гоша тут стал очень серьезным и обнял меня.
Я высвободилась, только чтобы уточнить:
– Ты же собирался подумать.
– А я подумал, – сказал он.
И опять обнял.
