И, не услышав никаких возражений, принялся шумно рыться по карманам. Из заднего кармана брюк, из бокового кармана пиджака, из карманов висящей в прихожей куртки он постепенно извлекал смятые, пожеванные, скрученные в трубочку долларовые бумажки. Достоинством — от десяти до двадцати.
'Кем это он работает, — озадачилась Вера, — что с ним так расплачиваются? На репетитора вроде не похож. На психоаналитика — тоже. Таксисту не платили бы долларами'. Покупатель продолжал шуршать по карманам, но теперь уже впустую. Его квадратное лицо все больше вытягивалось.
— Ир! — в отчаянии воззвал он. В ответ получил лишь отрицательное покачивание головой.
— Вы вот говорили про пятьсот долларов, — извиняющимся тоном заобъяснял он Киту и хозяину квартиры. — Но у нас с собой нашлось только триста двадцать. Может, я вечером подвезу? Или завтра с утра подъеду?
— Нет уж, — сердито отмахнулся хозяин квартиры. — Я второй раз с работы отпрашиваться не собираюсь!
— А мы не можем второй раз приехать сегодня вечером! — поторопилась предупредить Вера.
— Ладно, давайте мы пока возьмём триста, — недовольно скривился Кит, уже не пытаясь говорить о правилах и 'принятом порядке внесения аванса'. — Триста будет круглая цифра ('Так и возвращать проще', - уловила невысказанное Вера).
В прихожей у Лешиной супруги внезапно прорезался голос.
— Жалко, что вы так мало торгуетесь, — укоризненно прошелестела она, оправляя манто, заботливо поданное мужем. — Ну, ничего. Я на доме отыграюсь.
Оказалось, ей достался по наследству домик в Верховодино — элитной части пригорода, где только высшие государственные чины себе дачи строят. Она затеяла сдавать его в аренду. И теперь, потерпев фиаско с торгом за квартиру, решила поднять цену до заоблачных высот… Дабы компенсировать моральный ущерб. Всё это изобилие информации пролилось на Веру с Китом за две минуты прощального стояния в дверях, с лихвой уравновесив прежнюю немногословность барышни.
Со скрипом, с перекосами и напряжением, но аванс за 'трешку' был принят. Для Веры это означало хотя бы временную передышку в показах. Но её худшие предчувствия подтвердились, когда Кит, отключая сигнализацию у машины, проворчал:
— Похоже, что и здесь всё развалиться. Легкомысленные люди! Квартиру с рекламы не снимай и показывай дальше.
Вжавшись в сиденье уверенно и мягко ведомой Китом машины, Вере с ужасом осознала, что день кончится ещё не скоро. Впереди — поездка с Амалией в Голованово и показ очередной квартиры 'на противоположном конце города'. Сколько их у Москвы — этих 'противоположных концов'?
Кит обещал подвезти Веру до удобной ей станции метро. И теперь они пытались пробиться сквозь Тверскую улицу, наглухо запруженную. Через полчаса медленного, натужного — метр за метром — переползания, машина Кита застопорилась в середине Пушкинской площади. Со всех сторон их сдавливали такие же обездвиженные страдальцы. От нечего делать Кит озирал окрестности, пока взгляд его не уперся в памятник Пушкину. Вокруг поэта тусовались толпы гуляющих. Переминались с ноги на ногу одинокие фигуры. Громогласно пили пиво подростки, стайками рассевшись на лавочках. Ребенок рыдал, выронив мороженое. А мать тянула его за руку и не разрешала подобрать. Пожилой мужчина с розой жался к постаменту.
Кит ласково кивнул в сторону памятника:
— Скучаешь по нему?
Вера не всегда могла проникнуть в логику Никиты и решила уточнить:
— В каком смысле?
— Ну, ты же вроде им занималась когда-то. Диссертацию писала. Сама рассказывала… Значит — любила Пушкина.
— Любила? Вот еще, — неприязненно фыркнула Вера. — Как его можно любить? Все, кто говорит, что его любит, по-моему, неискренни. 'Любить Пушкина' — так слащаво, так фальшиво. Они бы еще Ленина 'любили'.
Кит, озадаченно глядя на Веру, пояснил:
— Ну, мне-то он вообще — параллельно. Ты же сама рассказывала, что занималась. Чего-то там писала про него, еще до недвижимости…
— Я его больше изучала, чем любила, — буркнула Вера, раздраженная напоминанием о жизненной неудаче.
Кто-то капризно загудел сзади, намекая, что надо бы подвинуться.
— Ну, чё гудишь, козел? Чё гудишь?! — пробасил Кит, глядя в зеркало заднего вида. — Не видишь — пробка? Куда я тут подвинусь? Все ждут как люди!
— Обычно, если писателя любят, то любят собственнически, страстно! — сумрачно пояснила Вера. — А Пушкина разве можно себе присвоить? Обжить его вселенную как родной дом? Ощутить там себя чуть ли не хозяином? Гения трудно любить. Хотя бы потому, что это ты у него — внутри, а не он у тебя.
Впереди наметилось легкое движение. Кит чуть-чуть газанул, и машина проползла вперед ещё на полметра. Вера, чувствуя недоумение Никиты, продолжила более миролюбиво:
— С ним нельзя встать на равных. Можно только чтить и боготворить. Или держаться от него подальше, спасаясь бегством, словно от Медного Всадника с его скачущим копытом… Как это мудро делают дети в школе. Я вот до сих пор не могу сына заставить прочитать 'Капитанскую дочку'. Он твердо убежден, что 'Таня Гроттер' — намного лучше.
— Не лучше, — дипломатично заметил Кит, — а интереснее.
— Вот-вот. Интереснее.
