Мой тихий город,Ты решил вздохнуть от гулкой речи бешеной толпы,От стука каблуков по мостовой —Ты просто нам закрыл пустые рты.Теперь ты смотришь в разные глаза:Вот грусть, вот радость,Вот мечтанья снов.Мой город шёпотом тихонько мне сказал:«Глаза красноречивей громких слов».Но горожанин так нетерпелив:Пытаясь маску как завесу снять,Чтоб рот свой шире снова приоткрыв,Опять пустое пылко излагать.Побудем в масках —В них же столько летИграем будто в театре свои роли.Смотри в глаза, и ты увидишь свет,Любовь, тоску и очень много боли.«Смотри в глаза», – мне шепчет Петербург,«И, насмотревшись, думай, что сказать,Чтобы счастливей стал твой ближний круг,От всего сердца научись молчать».<p>Летучий Голландец</p>Наблюдала сегодня, как выносят из
некогда пафосного плавучего ресторана
Летучий Голландец доски, балки, столы,
канделябры… Бры-бррр…
Летучему Голландцу посвящаю.
Голландец гордый тянется ко дну:Рублём крещёный в перьях ярких знатью.На корабельное протяжное: «Тону!»Молчанием отвечают в море братья…Ни неба синего, ни лязгающих волнТак и не видел с именем отважнымЛетучий призрак. Свой возможный штормТы променял на штиль, увы, бумажный…И жизнь твоя – швартовый чал-канат.Цена свободы – призрачная сытость.Я знаю, ты сейчас совсем не рад,Что, будучи живым, узнал забытость.Иди ко дну, бесславным был твой путь.И пусть другим ты станешь лишь уроком,Что, обманув Божественную суть,Судьба твоя в миг обернётся роком…<p>Себя слышнее в одиночестве</p>Себя слышнее в одиночестве.Как метроном звучит пульсация.И каждый день как часть пророчестваОдной меня и целой нации.Мы мним себя особой кастою,Рецепт младенцам пишем значимо:«Нам всем нужна социализация!» —Грозим себе же белым пальчиком.И мы бурлим, кипим идеями,Заводим сети, ловим новеньких.Молчать нельзя, а то – забвение!Пиши, кричи, болтай, пусть поверху!И в этом улье глупых выкриков,Пустых советов жирным почерком,Стараюсь я потише выдохнуть:Себя слышнее в одиночестве…<p>Руины</p>Из тех руин, что жизни – черепки,Острее всех мне кажутся как будтоТе глиняные колбы пустоты,Которые разбились ранним утром…И есть же клей, и есть гончарный круг.И обжиг твой известен нежным чашам.Но есть в руинах, словно память рук,Замёрзший след, свидетель тайны нашей.И берегу я эти черепки.Смотрю на свет сквозь тонкости фарфора.Мы были недостаточно крепкиДля росписи простым совсем узором…<p>Пузырится в Питере зима</p> 
