Мы с Лёнькой готовились к защите диплома, уничтожая домашние запасы кофе. Бабушка перевела кухню на кошерные рельсы. Купила еще один холодильник и груду посуды. Теперь мясные дни (розовая посуда, красная клеёнка) у нас чередовались с молочными (голубая посуда, белая клеёнка).
Марик был счастлив. Таскал живых кур к шойхету на забой, мыл каждый вид посуды соответствующей мочалкой, протирал каждый стол своей тряпочкой и нежно встретил бабушку после омовения в реке. Всё в нём было прекрасно и чисто, — и лицо, и курочки, и одежда, и жена, и посуда. Но неугомонная еврейская душа Марика всё рвалась к новым высотам.
— Ребенка надо срочно выкупить, — заявил Марик однажды за молочным воскресным завтраком.
— Вечером купали, — откликнулась бабка.
— Да не выкупать, а выкупить! Ты чем слушаешь-то?
— Что? Ребенка украли? Выкуп просят? — заорал Лёнька во всю Ивановскую.
А я почувствовала, как кровь отливает от моего лица и устремляется прямо в пятки, унося с собой ухающее сердце.
Ведь всем известно, что любая мать считает своего ребенка единственным и неповторимым красавцем, на которого прямо с момента рождения открывают охоту инопланетяне, цыгане и бездетные, безнадёжно безмужние соседки.
— Да успокойся ты! Никто его не крал! Спит еще. Он с самого начала тебе не принадлежал.
— Как вы сказали? Не мой ребёнок? — спросил Лёнька, побледнев, и медленно перевел взор на меня.
— Нет, он, конечно, твой сын. Но тебе не принадлежит. — сказал Марик и тоже взглянул на меня:
— У тебя же он первый? Родился не с помощью кесарева сечения?
Выкидышей и абортов тоже не было?
Настал мой черёд бледнеть и зеленеть. А Лёнька вдруг вскочил и побежал в туалет. Послезавтра ему предстояла защита диплома, и с приближением этого дня он всё больше психовал.
А мы с Мариком продолжили неприятный разговор.
— Какого чёрта вы мне такие вопросы задаёте? За столом, к тому же!
— Первенцы принадлежат Всевышнему, и нужно непременно провести обряд выкупа, чтобы быть вправе считать ребёнка своим. Я мог бы и сам отнести ребёнка к коэну, или первосвященнику, но после истории с обрезанием не хочу ничего такого делать за вашей спиной. И вообще, логичнее было бы, чтобы родители исполнили эту заповедь, а не приёмный прадед.
— А что это за фрукт такой — первосвященник-то? И еще — коэн?
— Это долго объяснять. Одним словом, это потомки тех первосвященников, которые служили ещё в Иерусалимском Храме. И даже раньше — еще в скитаниях по пустыне после исхода из Египта.
— Марик, мне кажется, вы просто уже потеряли чувство реальности. — сказала я, пытаясь сохранить спокойствие и не сорваться в ненормативную лексику. — Даже если принять на веру то, что вы нам сейчас рассказали, непонятно, как вы собираетесь это провернуть. Где нам теперь, в Советском Союзе, искать каких-то потомков древних священников?
— А это как раз не проблема, коэна найти. Коэны — они среди нас. Пианист Каган и Лазарь Каганович — тоже коэны. Фокус в том, чтобы найти такого потомка первосвященников, который не настучит куда надо.
— И кого же вы предлагаете? Надеюсь, не пианиста? И не приснопамятного Лазаря Моисеевича?
Бабушка, до того старательно намазывавшая заокеанский кошерный джем на кусок вчерашней субботней халы, вскинула на Марика глазки и звонким девичьим голоском доложила:
— А у меня когда-то, лет двадцать тому назад, был ухажёр — Зяма то ли Коган, то ли Каган. Забыла. Кстати, он живет неподалеку. Подойдёт?
— А он надёжный человек?
— Думаю, да. То есть — если попросить его не болтать, то не разболтает. Если попросить.
— Ну, так давай его телефон, я договорюсь.
— Да не помню я его телефона. И даже адреса точного я не помню, давно это было, Но найти смогу.
— Как же мы заявимся с такой деликатной просьбой? Всей толпой? — спросила я.
— Попробуем. Где наша не пропадала? — сказала бабка и принялась красить ресницы.
И вот мы в полном составе, прихватив младенца, серебряную ложку — выкуп за него, и бутылку «Столичной», отправились хватать за хвост бабушкино бурное прошлое. Марик был движим религиозными чувствами, мы с бабушкой — бабским любопытством. Лёньке, появившемуся из туалета перед самым нашим выходом, мы объяснили лишь, что идём в гости, а Пашка просто по малолетству был неспособен двигаться в направлении, отличном от того, которое ему придают ненормальные взрослые.
Через двадцать минут мы выстроились у опознанной бабушкой двери. Бабушка раскраснелась и прерывисто дышала, но Марик не обращал внимания на девичьи страдания. Он увлёкся богоугодной идеей и подыскивал нужные для убеждения и охмурения Зямы слова. Не исключено, что частично он и строил свою линию нападения на товарища Когана на бабкином женском обаянии.
