Сборник рассказов: «Вымыслы», в который вошли произведения с 1994 по 2000 год: «Ограбление», «Долг», «Памятник», «Мраморный шум», «Смешанные слова», «Синяя борода», «Возрождение», «Obsius», «Сотворения тайны», «Пикник», «В обе стороны», «Людвиг».
«…Как человек, которому нечего делать с песнями бардов, в том смысле, что мне ещё не встречались удачно совмещённые слова и музыка в их исполнении (всегда то или другое умирает), я тем более с удовольствием отмечаю, что Вам, Дмитрий, удалось прежде всего, используя свой талант, создать какую-то, видимо, новую эстетическую ткань, в которой чувствуешь себя комфортабельно… Желаю, чтобы этот Ваш опыт музыкально-стихотворный имел бы продолжение и развитие, а сам жанр, благодаря Вам, вырос бы до положенных ему масштабов… «Прогулки под северным небом» – это, Вы знаете, мне – созвучно… Ваши новые стихи обдали меня кипятком гениальности, замечательно, что, как и прежде, не встретилось ни одного клише… интересно, чей Вы предшественник? – Ваше обращение с понятием «Время» ставит для него нелёгкую задачу… буду обращаться к Вам, скажем, как к Принцу Поэзии или Императору Всея Прозы, – в зависимости от того, по какую сторону потока Вашей производительной деятельности я окажусь…»
Иосиф Бродский
«Ограбление»
В столкновении с подобным человеком можно предугадать многое, но не всё. Например, откуда мне было знать, что он выстрелит в полицейского, причём выстрелит с таким равнодушным видом, словно занимался этим всю жизнь. У меня до сих пор есть подозрение, или точнее, будет сказать, ощущение, что ему приходилось стрелять в человека и раньше, допустим, в студенческие годы, о которых, нам почти ничего не известно. Судите сами: он достаёт этот инфернальный предмет из кармана и, подмигивая мне, как если б он собирался бросить фантик от конфеты в одноклассницу, совершает выстрел. От лёгкого оглушительного затмения я не сразу понимаю, что происходит, но через мгновение тошнота и слабость овладевают мной…
Что тут скажешь? Есть вещи, описывать которые неприятно даже литератору, не говоря уже обо мне – человеке технического склада: офицер стонал в нескольких метрах от меня, а он глядел на нас с одинаковым ироническим видом, не делая особой разницы между полицейским и мной. От окровавленной униформы излучалась странная энергия, энергия бесконечной правоты и непобедимости. Она навалилась на меня, подавила меня и захватила моё сознание, сделав мою оболочку своим оружием. Я, вновь рождённый на свет, вмиг порываю с собой прошлым, зачёркивая бессонную ночь накануне с её точно намеченными планами и разработанными деталями ограбления этой ювелирной лавчонки, и кидаюсь с неестественной яростью на своего приятеля-соучастника в подобных «мероприятиях», кормивших нас последние три года… Мне удаётся сбить его с ног. Выроненный пистолет с грохотом скользит от нас по неровному полу лавки туда, где уже ни моя, ни его рука, его не достанет. Мы катаемся по полу, одинаково неудобно схватив друг друга. Всё тело стремится к поблёскивающему пистолету, – мои силы испаряются в движении от… Как-то вдруг звучит сирена, её заглушает последнее усилие, а затем прерывает пистолетный выстрел, второй, как затерявшееся эхо первого, но не ставшее тише, не ставшее…
11 апреля 1994 года
«Долг»
Спешу вас предупредить, любезные читатели, что краткость моя, несомненно, являющаяся родственницей таланта, – намеренная, так как пишу я для вашего удовольствия, совершенно не имея на это времени, сидя в знаменитом Четвёртом бастионе, о коем, приятель мой Лев Николаевич с неприятными деталями распространился в своих «Севастопольских рассказах». Я не требую вашего внимания к специфическим сценам войны и с вашего позволения перехожу непосредственно предмету, интересующему вас.
Надеюсь, вы устроились удобно в ваших креслах и готовы отвлечься от непрерывного свиста пуль, стоящего вокруг меня. Как я уже сказал выше и потому не говорю теперь о чудовищной нехватке времени на войне, на которую наш брат, писатель так и рвётся, так и рвётся… Вам известна моя способность, когда того требуют обстоятельства, излагать необыкновенно кратко и точно свои мысли, тем более чувствуя свой долг перед вами и последующими поколениями читателей, я не могу отложить моё скоропишущее перо, и вот уже записываю строки моего последнего произведения.
Чувство долга заслоняет меня от окружающего, изрытого разрывами снарядов грязного пейзажа лучше, чем железная стена, и я совершенно не чувствую неудобства оттого, что пишу эту мою вещичку (надеюсь, она доставит много радости!) на лафете утонувшей в грязи пушки. Человек быстро привыкает к трупному запаху на войне, так и я теперь свыкся с тем, что убитая подле меня кобыла, разлагаясь, источает отвратительный запах. Но оттого, что от лошади пахнет нехорошо, я не перестану писать. Мои дорогие читатели, за меня не беспокойтесь! На сей раз лаконичность моей прозы вынуждает сразу перейти к героям тут же, не сходя с этого промозглого пространства, и ограничиться теми сокращёнными описаниями, без которых и вы нашли бы эту мою вещь неполноценной. Бумага, конечно, тоже не самая подходящая, да разве можно разжиться у полкового писаря хорошей?
