Начали встречаться. А где-то через месяц Прохору надоело лазить в общежитие к Елене через черный ход, соблюдая конспирацию и прячась от вахтеров и дежурных, и он предложил простой и незатейливый выход: пожениться – и все дела.
А Елена взяла и согласилась.
И, чтобы не растягивать эту историю и не грузиться со всякого рода торжествами, они поженились в обычный будний день, без помпезности, машин с пупсами и кольцами на капотах, без платья-фаты-костюма, друзей и родных, ресторана с танцами и криками «Горько!» и шампанского ручьями – просто пришли после работы и расписались. Правда, без шампанского не обошлось, понятное дело, как и без романтической поездки на катерке по Неве. Молодую жену Ярыгин привел в дом к бабушке с дедом, где они и зажили вчетвером, прилаживаясь и приспосабливаясь друг к другу.
В принципе, молодые стариков не сильно стесняли, бо́льшую часть времени проводя на учебе, после которой Лена оставалась на дополнительных занятиях и постановках, а Прохор на стройке. Возвращались домой лишь поздним вечером, а частенько и вовсе к ночи.
Ну да, ночи… Хорошо, конечно, было бы жить отдельно, чтобы не смущать деда с бабушкой своим молодым безудержным сексуальным темпераментом, да только Прохор столько не зарабатывал, чтобы позволить себе снять с молодой женой квартиру – на жизнь более-менее хватало, а на квартиру уже нет.
Впрочем, старики не жаловались, лишь улыбались по утрам понимающе и многозначительно, но никогда ничего не комментировали даже намеком, а молодым было не до смущения, у них была страсть и любовь во всю ширь.
Прожили они так, в учебе, любви и сексе, около года. Пока однажды Лена не призналась Ярыгину, что полюбила другого человека. Буднично так призналась. Поздним вечером, когда Прохор вернулся с работы, еле ноги волоча, принял душ и сел-плюхнулся изможденно за накрытый к ужину стол. Устроившись напротив, с выражением истинной нежности на лице понаблюдав за тем, как он ест, жена произнесла вроде как между прочим:
– Ты знаешь, Ярыгин, я полюбила другого человека.
– В каком смысле полюбила? – чуть не подавился Прохор.
– В прямом смысле: полюбила, вот как тебя люблю, – объяснила Елена.
– Подожди… – покрутил он головой, пытаясь врубиться в смысл того, что она говорит. – Ты хочешь сказать, что полюбила какого-то другого мужчину?
– Ну да, – кивнула Лена, улыбнувшись легкой, воздушной, романтической улыбкой, и, вздохнув, оповестила: – Он гениальный артист, просто гениальный.
– Так, стоп, – все еще немного тупил Прохор. – А я?
– А ты не артист, – тихонько рассмеялась Лена. – Может, и будешь когда-нибудь гениальным архитектором, даже наверняка будешь, но когда-нибудь.
– Я не об этом спрашиваю! – разозлился Прохор. – Ты хочешь сказать, что меня разлюбила, а его, значит, полюбила?
– Ну почему сразу разлюбила. – Жена протянула руку и нежно погладила его по щеке. – Я все еще тебя люблю, ты мне дорог. Но его я люблю тоже.
– Ты с ним спала? – задал самый важный для него в этот момент вопрос Прохор.
– Всего один раз, – повинилась Лена, потупив глаза. – Это произошло случайно, спонтанно, но…
– Понятно, – покивал, как болванчик китайский, головой Ярыгин, совершенно не понимая, что ему делать.
– Ну не злись, Проша, – потянулась к нему жена, чтобы снова погладить его, но он перехватил руку и посмотрел ей в глаза.
– Лен, ты понимаешь, что после твоего признания я не смогу с тобой жить? – даже не спросил, а скорее объявил он.
– Да, я понимаю, – кивнула она, освобождая руку из его захвата и картинно неспешным жестом опуская кисть на стол, – Я же тебя хорошо знаю, Ярыгин.
– Тебе есть куда поехать сейчас? – спросил Прохор.
– Да, – кивнула Лена, – он меня ждет.
– Где? – почувствовав возможность выплеснуть душившую его бессильную ярость и отчаяние на соперника, встрепенулся Ярыгин.
– Дома, – улыбнулась Лена. – Он предлагал ждать в машине у нашего подъезда, но я же тебя знаю, наверняка бы кинулся ему лицо бить, вот и не разрешила. Вещи я уже собрала, только тебя ждала, чтобы объяснить всё. И такси я уже заказала. Так что давай прощаться, – поднялась она из-за стола.
Прощаться он с ней не стал и провожать к двери не пошел. Налил себе коньяка из дедовской заначки, которую тот прятал на антресоли от бабули, зорко следившей за его здоровьем, и хлопнул. Одну рюмаху, за ней еще одну… и остановился, решив, что прямо сейчас он точно ни в чем не разберется и ни фига сообразить не сможет, а напиваться попусту смысла никакого нет.
Вообще-то это был шок. Конкретный. На всю голову, сердце и жизнь.
Ничего ведь не предвещало, еще вчера они провели с Еленой просто потрясающе страстную ночь и целовались так, что голова кружилась, и шептали признания в любви, и утром еле передвигались… А через день вот это ее заявление!
Переживал он ужасно. Было ли это предательство? Ну конечно да.
Болезненное, грязноватое какое-то и так буднично-спокойно обставленное, словно он никто, пустое место, – любила-разлюбила, дальше пошла…
