Смех Мэгги разнесся над водой, и они отправились в путь, перебрасываясь шутками, а тяжелый разговор, состоявшийся несколько минут назад, был давно забыт. Они проболтали так почти час, задавая друг другу глупые вопросы, чтобы лучше узнать друг друга. Мэгги узнала Джонни, которого она знала и полюбила, но ей также понравился Джонни, которого еще не отягощали и не старили годы, проведенные в Чистилище. Она не возвращалась к теме своего появления на балу или к тому, почему ей некуда идти. Она жила моментом с ним и решила, что вернется домой, когда этот момент пройдет. И, конечно же, в глубине ее мозга засела мысль… а что, если бы она могла остаться?
— Итак, вопрос, который задают все… любимый цвет? — промурлыкала Мэгги.
— Розовый, — серьезно, без паузы ответил Джонни.
— Правда? — Мэгги задавала ему этот вопрос и раньше, и позже. Она покачала головой, ее мысли поплыли. В Чистилище он сказал ей, что его любимый цвет — белый. Он сказал, что в белом цвете безопасно.
— Да. Подумай об этом. Все, что розовое, обычно мягкое, красивое и приятное на вкус. — Голос Джонни был хриплым, и он произносил слова медленно. Она знала, что он флиртует, что, возможно, он уже использовал эту фразу раньше, но это было неважно. От его слов ей стало жарко внутри, и она на секунду пожалела, что не из тех девушек, которые берут то, что хотят, и плевать на последствия. Но она не была такой. Жизнь научила ее, что последствия уродливы и болезненны и редко стоят того удовольствия, на которое они были выменяны.
— Теперь твоя очередь.
— А? О. Желтый, — уточнила она. — Желтый — это счастье.
— Соедини желтый и розовый, и получится персик — мягкий, красивый, очень приятный на вкус и делает тебя счастливой.
— Идеально. Значит, мы созданы друг для друга. — Она вздохнула и опустила глаза, а он снова рассмеялся.
Настала его очередь задавать вопросы. Он спросил ее о любимом фильме. Он только что посмотрел фильм Хичкока «Головокружение», и ему понравилось, но Мэгги не знала, что ответить. Поэтому она предложила «Бунтарь без причины». — Джонни застонал.
— Все девчонки так говорят. Джеймс Дин на самом деле не так уж хорошо выглядит, правда?
— Мне кажется, он немного похож на тебя, — усмехнулась Мэгги.
— Ну что ж. Тогда я думаю, он просто неотразим.
— Наверное, да, — хмыкнула Мэгги.
— Любимая песня? — Джонни нравилось слишком много песен, чтобы определиться. Мэгги порывалась назвать любимую песню из своего десятилетия и промурлыкала «Smoke Gets in Your Eyes».
Джонни покачал головой.
— Я ее не знаю. Забавное название. Спой немного для меня, и, может быть, я ее узнаю.
— Она старая, но, наверное, до сих пор лучшая песня о любви, которую я когда-либо слышала. — Мэгги поморщилась. Она не знала, когда эта песня появилась на свет. Ей не следовало говорить, что она старая. Она попыталась сменить тему.
— Я не могу тебе ее спеть, потому что я пою как лягушка. Я танцовщица, а не певица.
Джонни бросил на нее умозрительный взгляд и без предупреждения побежал обратно по склону к машине. Он позвал ее, включил фары, и уже через несколько секунд Рэй Чарльз застонал «A Fool For You», а из окон полилась тоска, которая коснулась ее как ласка. Закрыв двери, Джонни спустился с холма и, как и в предыдущий вечер, протянул Мэгги руку.
— Ты успела потанцевать только две песни, прежде чем жара настигла тебя. — При упоминании слова «жара» губы Джонни поджались. — Не хочешь ли потанцевать?
Мэгги скользнула в его объятия, словно и не уходила, и он тут же снова закружил ее, а затем притянул к себе, крепко прижав ее. У Мэгги перехватило дыхание. Песня была сексуальной и извилистой, и она, закрыв глаза, двигалась вместе с ним. Освободившись от тесноты переполненного спортивного зала, они, казалось, не желали сохранять почтительную дистанцию. Но, несмотря на близость, музыка не была поводом для того, чтобы просто обнять друг друга, и они танцевали, скользя по покрытому твердым песком пляжу в свете автомобильных фар, которые затмевали собой всю остальную вселенную.
Одна песня сменялась другой. «In the Still of the Night
Начальные строчки песни, которую Мэгги никогда раньше не слышала, зазвучали и окутали их шелковистой убедительностью.
