— Да, я помню. Мы собирались за Вырай вместе с украинцами. Павлюк хороший проводник. Но ты и тогда, до пропажи Насти, не была уверена, что он сможет найти правильную дорогу. К тому же сейчас прямой опасности Приречью нет, и твоё желание прогуляться по постустороннему краю выглядит, прости, неадекватной блажью. Я не уверен, что украинцы согласятся. Да и у Соньки с Игнатом сейчас чёто-там происходит. Думаю, Шевченко не сильно захочет уходить неизвестно куда и неизвестно насколько.
— А ребята не нужны, — Марина успокаивающе улыбнулась, — мой амулет прекрасно чувствует свои части. Издалека не слишком чётко, но чем они ближе, тем связь сильнее. Да и торопить не собирается. Оно понимает, что у меня своя жизнь и свои дела. И кстати, помнишь про тот фолиант, который я нормально прочесть не могла? Благодаря Древу я продвинулась довольно далеко. Если собрать воедино все кусочки, думаю, мне хватит Силы, чтобы открыть последнюю страницу. А там, вполне возможно, описан способ разделить миры. Снова. Чтобы всё было, как раньше. По крайней мере, я на это надеюсь.
Слава хмыкнул и задумался. Так, в молчании, они дошли до кладбищенского перекрёстка.
— Ладно, ты меня почти убедила, — наконец-то заявил мужчина. — Только давай договоримся — я иду с тобой.
— Вот уж нет! Ты весной глубоко женатым будешь! Завязывай с приключениями, а? Со мной тётя Галя сквозь зубы разговаривает, не хватало ещё, чтобы Вероника…
— Что Вероника? Думаешь, будет винить тебя в том, что в любой момент может стать вдовой? Ты её плохо знаешь.
— Да неужто? Это ты, Славик, чего-то в женщинах не понимаешь. Думаешь, она будет сидеть и глядеть в окошко во время твоих отлучек, ждать и молча переживать? Сильно сомневаюсь.
— Ну, молча ждать вряд ли, она в дружину записалась. Я вообще думал, что мы будем с ней в паре Вырай изучать. Но Ника заявила, что пока не готова, потому что потусторонних территорий за эти годы наелась по самое не хочу. Но мне не запрещает. Так что не спорь. Я тебя одну не брошу. Могу даже в рейд не ходить, необязательно до весны ждать. После свадьбы сразу и двинемся.
— Нет. Дело в том, что я уже знаю, где один кусочек древа. Здесь.
Слава остановился и даже огляделся:
— Где?
— В Приречье. Помнишь кольцо упырихи? Которое ты выбросил в реку ещё тогда, когда Вырай был закрыт?
— Конечно. Мы ж о нём осенью говорили.
— Так вот. Это оно. Стопроцентно. Поэтому спешить действительно некуда. Пока водяной спит, артефакт не получить. Подождём весны. А дальше посмотрим.
— Одиннадцать лет назад я выбросил хреновину, которая могла нам помочь с Прасковьюшкой сразу, как только она объявилась? — Владислав, судя по выражению лица, никак не мог в это поверить.
— Мы тогда были детьми. И ты, и я наделали кучу ошибок. Зато теперь знаем многое, и подобных глупостей больше не совершим.
— Знаешь, а я понял. Ты права. Надо обязательно собрать твой амулет до конца. Для баланса, так сказать. Он ведь очень мощный, так? Это как ядерная бомба в подвале — всегда пригодится. Мало ли, Высшие нападут, или ещё кто-нибудь задумает мир перекроить в очередной раз. Хай будзе. А если с его помощью Вырай откатить получится, это ж вообще…
— Вот именно. И вообще. Иди-ка ты лучше домой, я сама доберусь.
— Уверена? Уже ночь на дворе.
— Славик, я колдунья. А это, — женщина махнула рукой, показывая на поля вокруг, — мой любимый дом, сейчас абсолютно безопасный. И мне здесь очень-очень хорошо.
Егор Кухарев шёл третьи сутки. В реальной пустыне он так долго не смог бы продержаться, но здесь, в Вырае, экзорцист чувствовал себя почти сносно, хотя с каждым часом становилось всё тяжелей.
Передвигался он днём, а ночью отсыпался. Опытные путешественники его бы не одобрили, но Егор ещё несколько лет назад обзавёлся охлаждающей тюбетейкой, которой ему заплатили за уничтожение стаи гулей. К тому же в знойные часы малочисленные обитатели пустыни забивались в укрытия, и можно было не бояться укуса змеи или другой зверушки. Иногда встречалась нечисть — какое-нибудь подозрительное облако, спешно улепётывающее при виде Егора, либо полупрозрачный скарабей размером с корову, панически зарывающийся в песок. Было ясно, что потусторонний мир не собирается вступать в контакт с путником.
В принципе, Кухарев тоже не жаждал с ним общаться.
Пить хотелось всё сильней. Запас воды уже почти закончился, и экзорцист предусмотрительно её экономил. Но жажда переносилась на удивление легче всего остального.
Песок, забивавшийся в высокие армейские ботинки, в нос и глаза, дико мешал, однообразный пейзаж вызывал тоску, и кроме того, Егор впервые за эти долгие годы видел, чтобы транслируемый и настоящий пейзаж были одинаковыми. Здесь на всех слоях реальности господствовала жара, дюны и безнадёжность.
И звук. Мерзкий, въедливый, проникающий в каждую клеточку уставшего тела. Он то затихал, то становился нестерпимо громким, но Кухарев мужественно старался не поддаваться на провокацию и не собирался брать трубку.
