Мишка учит меня кататься на коньках. Прямо у них в комнате. В этой маленькой комнатке (как была у нас на Философской) он живёт вместе с родителями и старшей сестрой Светой. А в двух других комнатах их квартиры живут соседи.
Мишка даёт мне свои коньки, я их привязываю к домашним тапочкам и хожу по комнате, старательно наступая в щели между половицами. Щели замазаны коричневой замазкой, и когда я в них наступаю лезвием конька, эта замазка с хрустом проламывается – и конёк приятно погружается в щель… Так я себя чувствую устойчиво. Как сейчас слышу этот вкусный, как будто вафельный, хруст сухой замазки… Странно, но Мишкина мама, тётя Люба, никак не препятствовала моим «тренировкам».
Следующий этап тренировок проходил во дворе.
Мишкиных коньков нам вполне хватало на двоих. Каждый катался на одном коньке. Привязывали конёк к одной ноге, отталкивались другой и гоняли по двору друг за дружкой! Было очень весело.
…А потом мама купила мне «снегурки» – чудесные конёчки с загнутыми спиралькой носами. Ну, это было вообще!… Сказка!
Мишка и его сестра Света называют свою маму, тётю Любу – Кисой. А она их называет своими котятами. Мне это очень нравится. Так уютно…
Я решила тоже придумать своей маме какое-нибудь ласковое прозвище. Я решила, что мама будет у меня Козочкой. Она такая красивая и лёгкая. Как козочка.
Ну, тогда уж и бабушке с Фёдором надо придумать прозвища. А то обидятся. Пусть бабушка у меня будет… Пусть бабушка будет Белочкой! Она ведь часто говорит о себе: «Кручусь, как белка в колесе».
А Фёдор… С Фёдором было потруднее. Единственное, что ему подходило, на мой взгляд, это – Волчек. Фёдор был высоким, худым и угрюмым. На шее у него торчал острый кадык. И смотрел Фёдор как-то так, исподлобья… Решено: он будет Волчеком.
Ещё мне нравилось, что у Мишкиного звонка висит табличка. И на ней – три фамилии.
Бочкарёвы – 1 звонок.
Сидоровы – 2 звонка.
Мамедовы – 3 звонка.
А у нашего звонка такой таблички не было. И я решила это исправить.
Я взяла листочек бумаги и написала красивым почерком:
Козочка – 1 звонок.
Белочка – 2 звонка.
Волчек – 3 звонка.
То-то все обрадуются!
А себя я никак не назвала и не вписала. Потому что Мишка всё равно до звонка не дотягивается. Так же, как и я. Когда мы приходим друг к другу, то не звоним, а стучим. И я сразу понимаю: это пришёл Мишка. А он понимает: это пришла я.
Вечер. Сижу под столом, где у меня полки с книгами и играми. Приходит мама с работы и начинает с порога кричать:
– Где Ленка?! Мама, где Ленка?!
– Да под столом, где ж ей быть, – говорит бабушка.
– Лена! – говорит мама металлическим голосом. – Иди сейчас же сюда!
Вылезаю из-под стола, в полном недоумении: что это с мамой?
– Это твоё художество? – она держит в руках сорванный у звонка листочек.
– Ну, да…
– Так кто же у нас в семье волчек?! – грозно спрашивает мама.
– Папа Федя.
– Ты вообще думаешь, что пишешь?! Что он тебе плохого сделал? Волчек! Это надо же такое придумать!
Она в сильном раздражении рвёт мой красивый листочек, сердито бормоча:
– Козочка… Белочка… Что за бред?! Вроде умная девочка, а иногда… Хорошо хоть Фёдор не видел!
Так и не прижились в нашей семье красивые прозвища.
Морозный день. Я отправляюсь на прогулку.
Спустилась по лестнице вниз и замерла у входной двери.
Стою и, как заворожённая, смотрю на дверную ручку… Ручка – металлическая, покрытая нежным-нежным инеем…
В эту минуту я вдруг вспомнила, как кто-то во дворе рассказывал историю о том, как какой-то человек лизнул замороженную железку… и как к этой железке прилип язык.
И вот я смотрю на эту ручку, серебрящуюся инеем, и чувствую, как меня неудержимо тянет её лизнуть… А что, если в самом деле приклеюсь?… Но если лизнуть быстро-быстро, то, может, и не приклеюсь?…
А если не лизну – то никогда так и не узнаю: приклеилась бы или нет. Может, вообще, всё это враки, что кто-то там приклеился? Розыгрыш, шутка. А я, глупая, поверила.
Ну, а вдруг всё же приклеюсь?…
Помню, помню, как я смотрела на неё, точно загипнотизированная…
Помню, как она манила меня…
Помню, как малодушный страх и жгучее любопытство боролись во мне… Я прямо физически ощущала внутри себя эту борьбу! В конце концов, страх был-таки побеждён.
И Я – ЛИЗНУЛА ЕЁ!!!
…Да, я успела в самый первый миг ощутить прохладу искристого инея… Но это было так коротко…
И тут же – язык ПРИКЛЕИЛСЯ! Намертво. Как будто он всегда был с этой дверной ручкой одним целым.
Было больно и, одновременно, дико смешно. Я представила: что вот сейчас Мишка спустится по лестнице – а я стою тут приклеенная языком к дверной ручке! Идиотизм!!!
И тогда я рванулась – и со стоном отодралась… Язык горел огнём, как будто не заиндевелую железку я лизнула, а живое пламя… О, как мне было больно!… И в этот день, и ещё много, много дней… И есть было невозможно, и пить, и бабушка ворчала на меня: «Что это ты голодовку объявила? Только чай холодный хлещешь!»
