Безразличные моей совести фиалки на окне успели превратиться в прах. Пока единственное, что удалось заметить не таким, как прежде. Был поэт, он говорил, что судьба — игра. Приходилось ему верить, зимой носить перчатки от ветра, а летом очки от солнца. Во всех фильмах о любви мы сыграли главные роли, уже и неважно, какие из них нравились. А сегодня светло, и как-будто соседи счастливы, по трубам в ванной не сбегают остатки их скандалов, ее безутешный плач, его ругань. В комнате на ничем не прикрытом полу, вдыхаю резвящиеся пылинки. Разбираю остатки памяти, эти неровно сшитые лоскутки из мечтаний, желаний, стремлений, развешенные гобеленами по стенам. Нет той остановки, которая звалось бы конечной, говорящие о смерти не знают, о чем говорят. Я остаюсь здесь, буду стареть в ожидании разлуки более реальной, нежели эта, неспособная даже отчасти быть таковой.
Не успел заметить, как это произошло: точно разомлевшая на солнце кошка, упруго вытянулся световой день, небо обернулось голубой подарочной бумагой, ветер шуршит опьяневшими от влаги, но упрямо зеленеющими кронами все более редких деревьев. И эти страшные, маленькие птицы, они вернулись и стали будить меня очень рано, их короткие, заточенные трели повторяются, влетают в комнату и отражаются от стен, чтобы затем ударить по оставленному шумом города слуху. Я их ненавижу, хотя и люблю их мать, природу, говорят, даже сам — ее часть. Но я точно не птица, скорее всего мамонт, и давно вымер, и меня здесь с вами нет, а ученые спорят, что послужило тому причиной, ведь мои останки не могут сообщить им всей правды. Впрочем, вряд ли, надо признать: слишком жалок, чтобы быть темой ну хоть какой-то дискуссии, значит я — тот человек, совсем живой. Если бы не безвинные птахи, я бы спал, оставил трагичные попытки думать, сопоставлять, искать причастность одного к другому. Вот и соседям пора на работу, замещать такую трудную жизнь пустокопанием в офисах и маленьких делах. Слышно, как нервно забилась в трубах вода, загудел ровно телевизор за странно тонкой перегородкой между квартирами. Скоро разлаженно захлопают двери, расчленяющие общую многоэтажность, и снова останусь один.
Вытягиваю из окружающей нити, сплетая из них хрупкую паутину собственного бытия, уже приговоренная Арахна, делаю это только затем, чтобы она запуталась во мне, и была вынуждена оставаться. Вначале ведь совсем другая женщина занимала меня, диктовала возможности и потребности, и приучала к расставанию после того, как годами натаскивала себя любить и избирать. И я любил, кажется, сильно, главное — замечал, что не могу без нее. То ли не верила, а может статься, просто захотела обратно в оставшееся за бортом нашей лодки море, но вместе однажды сделалось врозь. Всегда ведь за неминуемыми исступленными признаниями в одиночестве таился кто-то, его оборачивающий кокетством, согревающий и отвлекающий от жизнедеятельности нежностью беспричинной, тихой, укромной. Тем более странно, изумительно вдруг осознать самого себя безнадежно выставленным за границы чужой судьбы, с отобранным гражданством и правами.
Надежно уцепиться за свободу, удовлетворить исследовательский интерес, отправиться в новое плавание оказалось не по средствам и не по погоде, силы и страсть покинули меня синхронно с теплом, что отошло в другие части света. Показались дни, небывало дождливые для местности, цвета земли, с разбавленным запахом прелых листьев, с лениво тлеющими сигаретами и вкусом правильно выдержанных спиртов, с заржавевшими нервами и жестяными, отдающимися эхом мыслями.
Та осень распадалась на глазах, ей не находилось объяснения, она даже заканчиваться вовремя отказалась. Пришлось и мне медленно сползать по остаткам прежних достижений, небрежно сваленных памятью в горку, повторяя и продлевая традицию, кристаллизовать естественное всюду страдание, вырабатывать привычку к отчаянию, стойкую и вдохновенную.
Когда я встретил нынешнюю настоящую и любовь, почти и не заметил. Где-то вяло шелохнулось, что-то просвистело мельком, на нее откликнулось слабо, следом замолкло. Наметившийся подъем, проснувшаяся готовность, увы, логически не завершились, прогорели впустую в моих обычных и названных трудом занятиях. Она же учуяла сразу, и давала возможности приблизиться, которые игнорировал, пропускал мимо. Органы чувств, видите ли, забиты мелким пыльным сором переживаний, сознание окурено дымом безысходности — все постоянно и долго, привычно. Как было узнать ее, ту единственную, отличить от прочих новую надобность и возникшие обязательства? Ну, каюсь, виноват.
