Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

– Я не знаю, что за отель, – сказала матрона раздраженно. – Просто какой-то отель, – она уставилась на меня. – А что? – спросила она требовательно. – Вы не друг ли ему?

В ее взгляде было нечто однозначно устрашающее. Казалось, на меня смотрит толпа женщин, которые в другом времени и при других обстоятельствах занимались бы вязанием возле самой гильотины. Меня всю жизнь пугают толпы, любого рода.

– Мы росли вместе, – ответил, точнее, промямлил я.

– Что ж, поздравляю!

– Ну, ну, – сказал ей муж.

– Ах, извините, – сказала ему матрона, как бы обращаясь ко всем нам. – Но вас не было в комнате с этой девочкой, пока она битый час выплакивала все глаза. И это не смешно – имейте в виду. Слыхала я о женихах, пошедших на попятную, и все такое. Но так не делают в последнюю минуту. То есть не делают такого, чтобы чуть не до смерти смутить совершенно приличных людей и чуть с ума не свести эту девочку, и все такое! Если он передумал, почему не написал ей и не расторг все, как джентльмен, господи боже? До того, как наломал дров.

– Хорошо, не напрягайся, не напрягайся, – сказал ей муж. Его смешок, чуть натянутый, был тут как тут.

– Что ж, я не шучу! Почему он не мог написать ей и сказать, как мужчина, чтобы не было этой трагедии и всего такого? – она уставилась на меня. – Вы случайно не имеете представления, где он есть? – спросила она требовательно, с металлом в голосе. – Если вы дружили в детстве, у вас должна быть какая-нибудь…

– Я всего пару часов как прибыл в Нью-Йорк, – сказал я нервозно. Теперь на меня уставилась не только матрона, но и ее муж, и миссис Силсберн. – Мне пока не удалось даже добраться до телефона.

Помню, в тот момент меня скрутил кашель. Вполне натуральный, но должен сказать, я почти не пытался справиться с ним или как-то смягчить.

– Вы куда-то обращались с этим кашлем, солдат? – спросил меня лейтенант, когда я пришел в себя.

И тут меня снова скрутил кашель – совершенно натуральный, как ни странно. Я все еще сидел в четверть или вполоборота на откидном сиденье, но корпусом отвернулся вперед, стараясь кашлять гигиенично.

Пусть это не добавит порядка, но думаю, что сюда стоит втиснуть абзац, проясняющий пару темных мест. Прежде всего, почему я продолжал сидеть в машине? Отметая всякие случайные соображения, машина, по всей вероятности, должна была доставить пассажиров к дому родителей невесты. Никакие сведения из первых или вторых рук, которые я мог бы получить от несчастной невенчанной невесты или от ее раздраженных (и, вполне вероятно, рассерженных) родителей, не могли оправдать нелепости моего нахождения у них в квартире.

Так почему же я тогда продолжал сидеть в машине? Почему не вышел, скажем, на светофоре? И что еще существенней, почему вообще заскочил в машину?.. На эти вопросы у меня есть как минимум с десяток ответов, и все они, при всей своей размытости, вполне разумны.

Впрочем, я, пожалуй, обойдусь без них и просто повторю, что шел сорок второй год, что мне было двадцать три, меня совсем недавно призвали в армию и внушили мне чувство стадности – и, самое главное, мне было одиноко. Ты просто заскакиваешь в битком набитые машины, как мне это видится, и сидишь в них.

Возвращаясь к сюжету, я вспоминаю, что, пока все трое – матрона, ее муж и миссис Силсберн – сверлили меня взглядами и смотрели, как я кашляю, я взглянул на крошечного старичка на заднем сиденье. Он сидел, по-прежнему глядя прямо перед собой. Я заметил, едва ли не с благодарностью, что ноги у него не достают до пола. Они показались мне старыми бесценными друзьями.

– Чем этот человек вообще занимается? – сказала мне матрона, когда я пережил второй приступ кашля.

– В смысле, Сеймур? – сказал я. Сперва я подумал по ее интонации, что на уме у нее какая-нибудь редкостная гнусность. Затем вдруг меня осенило – это была чистая интуиция, – что ей вполне могли быть известны некие пестрые факты из биографии Сеймура; точнее сказать, факты неприглядные, досадно драматичные и (в моем понимании) необъективные. Например, что в течение шести лет отрочества он был национальной «радиознаменитостью» по имени Билли Блэк. Или что поступил в Колумбийский, когда ему едва исполнилось пятнадцать.

– Да, Сеймур, – сказала матрона. – Чем он занимался до армии?

И снова меня озарила искорка интуиции, подсказавшая, что матроне известно о нем гораздо больше, чем она по той или иной причине готова признать. Казалось, ей, во всяком случае, прекрасно известно, что Сеймур до призыва преподавал английский – что он был профессором.

Профессором. Более того, когда я взглянул на нее, на секунду меня охватило пренеприятное ощущение, что ей даже, возможно, известно, что я брат Сеймура. Но лучше было не думать об этом. Вместо этого я посмотрел на нее исподлобья и сказал:

– Он был подологом.

Затем я резко повернулся и стал смотреть в окошко. Машина уже какое-то время стояла, а я только обратил внимание на звук военных барабанов, доносившийся откуда-то издалека, со стороны Лексингтон или Третьей авеню.